«Глупая юная мусорщица! Ты полагала, что случившегося тогда было достаточно, чтобы хищник пристыженно умолк и, поджав хвост, затаился, стараясь держаться от тебя подальше? А на самом деле хищник наблюдал за тобой, прислушиваясь к твоим чувствам. Ты наблюдала за ним — а он за тобой, хотя ты и не догадывалась об этом. «Монстр в маске» пробудился, когда почувствовал твое участие и твою отчужденность, твое сострадание и твой страх. Твоя душа, Кира, словно маятник, мечется между двумя полушариями; она и зовет меня, и отталкивает, и хочет заботиться обо мне, и ненавидит меня. Не так ли? Ты боишься оставить меня и боишься приблизиться. Кайло — единственный, кто способен тебя подтолкнуть. Взгляни же на меня! Своими сомнениями ты сама пробудила во мне Силу. И пробудила чудовище…»

Он жадно прикладывался губами к каждому сантиметру ее кожи и, даже не поднимая глаз, чувствовал мягкую улыбку Рей — одну из самых загадочных женских улыбок. Улыбку, скрывающую высшую степень блаженства.

***

О Сила, что же это?!

— Бен, пожалуйста…

Она сама не понимала, почему никак не решается оттолкнуть его. Хотя и знала, что должна — ради себя, но в большей мере ради самого Бена. Чтобы понапрасну не кормить иллюзиями несостоятельную мечту, которая, может, и принесет ему сиюминутное удовольствие, однако в будущем способна повлечь лишь страдания.

Но, невзирая на все аргументы, предлагаемые разумом, Рей продолжала сидеть, ни жива, ни мертва, прижавшись бедром к его бедру и обхватив руками его чернокудрую голову. Она легко и незаметно подрагивала, словно в жару. Ее лицо горело, а руки были холодными. Сама ее душа, казалось, покинула тело и парит где-то поблизости, готовая подняться к небесам.

Столь неожиданные и сильные ощущения пугали ее.

Рей не была знакома с вожделением. Наблюдая со стороны, она привыкла воспринимать похоть как нечто постыдное и враждебное. Плоть как ничто другое склонна обманывать разум, а лишиться ясности мыслей, лишиться бдительности на Джакку часто означает гибель. В былые времена Рей достаточно насмотрелась на нищих девчонок — таких же, как она сама, чье детство прошло на мусорных кучах или среди обломков старых звездолетов. Она видела, что стало потом со многими из них — с теми, кто поддался пьяному напору мужчин. Поначалу лишь в качестве невинной игры. Сперва один такой случай, затем другой и третий — и вот, эти дурехи уже стоят на посадочных платформах и у входов в местные притоны, улыбающиеся с фальшивым радушием, всегда готовые выпить в мужской компании, а после — сделать еще многое, о чем самой Рей прежде не хотелось даже думать. Тьма овладела их жизнями. Удовольствие оказалось выше добродетели, тем более, если за удовольствие тебе еще и платят…

Не ведая толком, о чем идет речь, Рей накрепко усвоила лишь то, что в эту яму лучше не спускаться и даже не заглядывать. Она питала стойкое отвращение, сама не зная, к чему — это и называется обреченной девственностью.

Но что произошло с нею теперь? Она ли это?..

Почти не владеющая своим телом. Раздразненная темным огнем, охваченная всепоглощающим желанием — еще недавно Рей с Джакку и подумать не могла, что ее тело хранит такую загадочную и пугающую радость; что душа ее способна на такую низость и такую волшебную высоту.

Бен все не отступал. Его страсть как будто держала Рей в прекрасном плену; разорвав одни цепи он заключил ее в другие — в мучительные цепи соблазна. Невинность, застигнутая врасплох, опьяненная нежной мужской властью, она из последних сил умоляла его о милосердии — но что теперь было милосердием для них обоих?

Не секрет, что для женщин желание плоти, тем более находящее отклик в мужском сердце, выходит далеко за рамки физического удовольствия, являясь как бы порукой самой природы, что она, эта женщина, прекрасна и желанна. А ведь женщины — это существа, которые и рождаются на свет, чтобы быть прекрасными! Ощущать себя желанными для них так же важно и естественно, как видеть солнечный свет. Стало быть, мужские ласки — это не что иное, как чувственная ода женскому тщеславию; ода, где язык рук и губ с лихвой заменяет любые слова, даже самые возвышенные. Так распорядилась сама природа, которая ведет нас к торжеству жизни чаще всего именно так — дорогой инстинктов, бессознательных поползновений, над которыми подчас не властна никакая, даже самая суровая сознательность.

Окажись на месте Рей другая, более опытная в любви женщина, даже она поразилась бы такой впечатляющей страсти, такому неудержимому накалу. А ведь речь-то, по сути, шла всего-навсего о безобидных прикосновениях, о трогательной границе, где любовь платоническая только-только начинает переходить в любовь физическую — и пока действия Бена не имели даже намека на желание пересечь эту черту. Но может, именно робкая игра, именно сочетание трепетной добродетели с особой интимностью и сообщало происходящему всю его пикантность, его главную соль?

Давно известно: самое лучшее, что только может быть в любви — это предвкушение. Во время таких вот полуневинных ласк девственность похожа на звезду, которая, достигнув пика, сияет на небосклоне так ярко, как никогда не сияла прежде — однако это блистание силы, обреченной на смерть; ведь уже через мгновение звезда перестанет существовать…

— Бен…

— Ты когда-нибудь замолчишь?

О Сила…

Она чувствует теплоту его дыхания, пока Бен покрывает частыми поцелуями ее шею и плечи. Он не держит ее, но и не дает уйти. Она хочет кричать, однако вместо этого лишь бессильно кусает губы и сжимает пальцы в кулаки, продолжая удерживать его волосы. Ему больно, им обоим больно — и нет ничего прекраснее, чем эта боль! В ней, в этой боли заключается сама тайна сущего, величайшая истина, способная открыться лишь двоим — мужчине и женщине.

И все же, остатки разума продолжают предупредительно нашептывать ей, что тут что-то не так. Что Бен в своем обычном состоянии, балансирующем между замкнутостью и раздраженностью, все еще способной перейти в бешенство, — этот смущенный и раздосадованный ее заботой и ее близостью исстрадавшийся мальчишка Бен Соло никогда не стал бы делать того, что он делает сейчас. Он не в себе. Словно пьяный, он не понимает, что творит… Возможно, Рей готова была возненавидеть предательский шепот внутреннего голоса, не позволяющий ее сердцу безоглядно погрузиться в экстаз, — однако не прислушиваться к нему было выше ее сил. Видимо, благоразумие еще не покинуло ее окончательно.