Явился Шурик домой за полночь, отдал папе выручку. Без бинтов он, ловко пользуясь оставшимися пальцами, подсчитывал деньги, говорил, что Гнедок теперь на таких овсяных харчах так разжиреет, что ему впору с ломовиками тягаться.

Шурик уже спал и, оказавшись в царских палатах, уговаривал Бориса Годунова отказаться от царства и спасти тем своих детей.

Утром он брал программу вчерашнего спектакля и старательно записывал на ней беседу своих седоков, не замечавших сидящего на козлах мальчишку.

За этим занятием его застал новый, появившийся в мастерской друг Пашка Золотарев. Парень одинокий, с довольно выраженной семитской наружностью. Он был всегда голоден, и Магдалина Казимировна подкармливала его.

Он очень заинтересовался оперными программками, хотя опер не слушал.

— Я потом перепишу у тебя, только ты записывай, куда отвез.

— Зачем? — удивился Шурик.

— Пригодится, — загадочно заметил Пашка.

Он нещадно руган новую власть, уверяя, что она насквозь еврейская. И что Ленин и Троцкий — оба евреи, а он, Пашка, троцкист, и то потому, что получил у них какую-то работенку.

Усевшись вместе со Званцевыми за утренний чай, он принялся поносить еврея Ерухимовича.

До сих пор Шурик не придавал никакого значения национальности, и вражда его с татарятами для него была лишь игрой в войну.

Паше возразила Магдалина Казимировна.

— Вы напрасно считаете Николая Ивановича Ерухи-мовича евреем, он жил у нас вместе с другими офицерами и, слава Богу, как православный, ходил и со мной в церковь.

— А фамилия?

— А фамилия у нею белорусская. Поручик Ерухимович.

— А теперь он здесь один из первых комиссаров. А у вас Магдалина Казимировна, он скрывался как еврей, шпион красных. Небось в церковь с вами не ходит сейчас.

— Я знала, что с германцами он воевал геройски. Георгиевский кавалер, что еврею не свойственно. А с фронта его подальше в Сибирь перевели из-за участия в братании с немцами.

— Евреи с кем угодно побратаются. Ради выгоды.

— Удивляюсь вам, Паша. Господь с вами. Такой молодой — и черносотенные взгляды царского министра Пуришкевича.

— Позвольте, Магдалина Казимировна, проводить вас с Сашей на службу. Поднести что-нибудь.

— Нет, что вы, Паша! Заходите к нам.

Пашка Золотарев неохотно уходил.

Как всегда мама с сыном шли служить в губздрав. Вернувшись, Шурик не брал судки, не шел в сумасшедший дом, эту обязанность он, занятый извозом, передал Вите, таскавшему теперь, как гири, тяжеленные судки с положенным руководству новой протезной мастерской питанием из другой близкой больницы.

Шурик проходил в цех и долго простаивал у французского образца протеза.

При Колчаке здесь была велосипедная мастерская, и Шурик отыскал в завале остатки велосипеда. Рама с одним задним колесом без цепи и передач. Но Шурик сиял. Это было то, что ему нужно.

В Петропавловске остались ребячьи велосипеды. Шурик на своем «Кливленде» достиг полной акробатичности. Теперь он удивил рабочих, вытащив раму с одним колесом во двор, прилаживаясь прокатиться. Он задрал ее кверху. Седло с немалым трудом приладил над самым колесом, закрепив его проволоками. Потом сел на седло, поджав правую ногу, будто ее нет, а левая нога касалась земли и отталкивалась от нее. И не только поехал по двору, но и въехал в мастерскую через открытую ему дверь.

— Почему искусственная нога должна непременно шагать, что, так трудно сделать, чтобы было удобно?

— От играшек, паря, ты не отвык, а мы делом заняты, — ворчливо сказал Никандрыч, выражая общее не довольство.

— Сапожники мы, — с гордостью сказал кто-то, — а не выпачканные в масле механики.

— Не нашенское это дело. Зови заведующего, для чего нанимал. Перед советской властью отвечать надо. Получеловека-полувелосипед делать, что ли?

— А по лестнице как?

— Ты, паря, никак не вырастешь, а тут дело сурьезное — инвалиду здоровый вид вернуть, а не увечье его выставлять напоказ.

Петр Григорьевич стоял в дверях и слушал:

— Ну, профессор кислых щей, сочинитель ваксы, идем. Шурик вылез из старой велосипедной рамы и понуро пошел за отцом.

— Ну, хоть ты и не «древесно», но к стене придется тебя «приткнуть», — начал папа, входя с сыном в их первую комнату. — Перво-наперво расскажу я тебе старую сказочку:

— Вот так, сынок! Изобретать вздумал? А ты слышал, что мастеровые говорили? Я их подбирал, чтоб они сапог с ботфортом сделали — вроде болотного сапога, но голенище жестким должно быть и с металлическими шинами на всю высоту протеза, а ты предлагаешь половину инвалидного кресла вместо одной ноги. Колесо в брючину не засунешь.