– Почему вы не вмешались публично, если осуждаете этот процесс о колдовстве?

– Потому что наши внутренние убеждения позволяют нам заглядывать за само событие и двигаться вперед с чрезвычайной осторожностью.

Муффий встал и ковыляющей походкой направился к бронированному окну, выходящему во внутренний дворик.

– Мы – всего-навсего усталый старец, труп, получивший отсрочку… Дама Сибрит была символом, а человек, который мог воспротивиться этому процессу, должен быть в расцвете сил… Человек вроде вас…

– Прошу простить мое невежество, ваше святейшество, но я не понимаю, о какой символике вы говорите. Если судить по слухам, которые ходят об императрице, она была скорее символом порока и жестокости!

– Она была – и, может быть, есть – такой, как мы все. Не хуже, не лучше. Порочная и жестокая, согласен, но не более, чем вы или мы. Не более, чем император. У нее было множество любовников, она, вероятно, убила кое-кого из них, но у императора Менати было немало любовниц, а на трон он взошел, убив своего брата Ранти и двоих племянников, Жонати и Беренфи. Мы хорошо это знаем, чтобы утверждать, господин генеральный секретарь, поскольку мы сами закладывали основы этого заговора. В этом дворце, как и во дворце императорском, нет власти без крови на руках. Кажется, мы вам уже это говорили…

Фрасист Богх подошел к понтифику, замершему у окна. Он был на голову выше августейшего старца, который, казалось, оседал, прогибался и скукоживался с каждым прошедшим днем. Злоупотреблял ли он микростазическими растворами? Регулярное поглощение этого химического наркотика, вот уже тридцать лет запрещенного на Сиракузе и ее спутниках, но широко распространенного среди кардиналов, экзархов и придворных, быть может, объясняло его исключительное долголетие и живость духа, несмотря на внешние признаки старческого распада.

– Не думаю, что мои руки обагрены кровью… – осторожно произнес генеральный секретарь.

Муффий с иронией глянул на подчиненного.

– Если не считать еретиков, отправленных на огненный крест… И миллионов карантинцев Ут-Гена, которых вы отравили газом…

– Эти люди были врагами веры! – яростно запротестовал Фрасист Богх. – Мой долг человека Церкви – бороться с ними!

– Кровь еретика или верующего остается кровью человеческого существа, какие бы оправдания ни приводились в пользу его устранения…

– Вы сеете сомнение в моей душе, ваше святейшество… Разве школы священной пропаганды не воспитывают высших чиновников крейцианства в маниакальной идее безжалостно карать неверных, язычников, противников веры? Разве эти школы не подчиняются вам, верховному вождю Церкви?

Глаза Барофиля Двадцать Четвертого буквально загорелись. Он положил ладонь на предплечье кардинала, и у того возникло неприятное ощущение, что его схватили когти посланца смерти.

– Вы быстро, мы очень надеемся на это, оценили всю ширину пропасти, разделяющей иерархию и низы. И вскоре поймете, что законы, применимые к стаду, неприменимы к пастуху. Вы бьетесь над разрешением неразрешимых проблем совести, над противоречиями, которые являются уделом правителей, духовных и мирских. Долгие века Церковь превращалась в оголодавшее чудовище, которое все труднее контролировать. Это – основная причина ее исключительного роста. Ее нужды в пище растут, и мы бросаем ей на съедение новые души, тысячи душ прелатов и викариев, миллионы душ миссионеров, миллиарды душ верующих. Мы породили хищного зверя, Церковь, которая, чтобы выжить, пожирает части своего невероятно большого тела, и каждый день, подаренный нам Крейцем в его бесконечной доброте, мы жертвуем новые души, удовлетворяя ее ненасытный аппетит. Слово Крейца – простое слово, гимн человеческой свободе, а Церковь Крейца – сложнейший организм, слепая машина для перемалывания личностей. Вот чем мы стали, кардинал Богх: роботами, клонами…

Муффий погрузился в созерцание вторых сумерек, чьи шелковистые синие тона растворялись в чернильном индиго. Золотистый месяц первого из пяти ночных спутников Сиракузы венчал третью башню епископского дворца.

– Если позволите, я хочу задать вам два вопроса, а вернее, три, – произнес Фрасист Богх.

Понтифик кивнул.

– Почему вы раньше не затрагивали эту тему? Почему вы говорите об этом со мной? И наконец, какая связь между вашими речами и дамой Сибрит?

Тонкие губы муффия сложились в гримасу, чуть напоминающую улыбку.

– Сиракузянин, мастер ментального контроля, сказал бы: «Ваше святейшество, ваш блестящий анализ ситуации близок мне, ибо я разделяю ваши заботы…» Что ничего не значит, но позволяет априори предположить, что лицемер обладает интеллектом… Вспомним сначала о деле дамы Сибрит: только она оказалась способной хотя бы частично проникнуть в тайну скаитов Гипонероса, мы говорим о коннетабле Паминксе и сенешале Гаркоте. У императрицы хватило мужества явиться ко мне и побеседовать о них. Она обладает способностью, которую многие считают демоническим колдовством, а мы рассматриваем в качестве дара провидения: у нее пророческие сновидения, она улавливает во сне отдельные сцены будущего. До сих пор мы полностью доверяли скаитам и считали, что они трудятся на благо человечества. Дама Сибрит открыла нам глаза, и мы узнали, что она пыталась вызвать на откровенный разговор своего супруга-императора, но последний не пожелал ее выслушать… Она является символом человеческой свободы, и именно с этим символом сенешаль Гаркот и его приспешники яростно борются, пытаясь уничтожить… Но им в высшей степени наплевать, что она проливала кровь мужчин, которых завлекала в свои покои!

– И каковы же истинные намерения сенешаля, открывшиеся ей в снах?

– Ах, кардинал Богх, разговор с вами доставляет подлинное наслаждение…

Генеральному секретарю на мгновение показалось, что муффий, которого сотряс приступ кашля – или смеха? – развалится на куски и рухнет на пол из драгоценных пород древесины.

– Мы не знаем точных намерений скаита Гаркота, – продолжил понтифик. – Мы только предполагаем, что он является главным действующим лицом в процессе уничтожения человечества. А вам, если вам хватит сил, предстоит сорвать покров тайны…