Шрифт:
– Пусть тот из вас, членов избранного народа, кто желает разделить участь Сан-Франциско и трех гоков, присоединится к ним сейчас или никогда! – громким голосом произнес один из абинов.
– Я!
Сан-Франциско узнал голос, хотя он стал со временем более низким, и сердце его яростно забилось в груди. Он увидел знакомый женский силуэт. Женщина с трудом пробиралась вдоль верхней галереи, спустилась по узкой лестнице на ступени, вышла на центральную аллею, подбежала к нему и бросилась в его объятия.
– Феникс!
Он долго не отпускал молодую женщину, наслаждаясь ее запахом, ее теплом, ее дыханием. Потом взял за плечи, отстранил, держа на расстоянии вытянутых рук. Подросток превратился в великолепную женщину. Худощавое лицо, длинная шея, огромные глаза и широкий рот. Через распахнутый ворот шубы он видел ее высокую грудь. Черные волосы, гладкие и блестящие, ниспадали до талии. Как Феникс и поклялась ему, она их никогда не обрезала.
– Ты не должна оставаться со мной, Феникс, – шепнул Сан-Франциско. – Или никогда не попадешь на светоносный Жер-Залем…
– Плевать на него! – воскликнула Феникс. – Эдем без тебя не представляет никакого интереса. Предпочитаю сжечь вместе с тобой последние часы, которые мне еще суждено прожить…
– Ты забудешь меня…
– Сердце мое ждало тебя двадцать лет. Больше оно ждать не может.
– Подумай о своих родителях.
– Князь, мне уже тридцать шесть лет. Пришло время покинуть их сердца и головы. За эти несколько часов я одарю тебя такой сильной любовью, что она растопит льды и пересечет страну смерти…
Сан-Франциско улыбнулся молодой женщине и привлек ее к себе. Их губы и руки соединились. Жек подумал о своих временных родителях, которые жадно целовались в подземке Анжора. В их поцелуях была удивительная сила, отделявшая их от окружающих, даже если они были враждебны. Приговор вначале ужаснул мальчугана, но жаркая любовь Феникс к Сан-Франциско если и не растопила лед, то рассеяла его страхи, словно по мановению волшебной палочки.
– Стража, заприте осужденных в темнице Ториаля! – приказал один из абинов.
– Я не имею с ними ничего общего! – вдруг завопил Марти. – Я не хотел лететь на Жер-Залем!
– Марти, вы лишились своего достоинства? – с упреком спросил Робин де Фарт.
Кричал не молодой Кервалор, а демон, который понял, что его носитель оказался в смертельной опасности.
– Замолчите, гоки, или я вас казню на месте! – проревел абин. – Звук ваших голосов оскорбляет Создателя!
Демон тут же изменил тактику. Ему надо было воспользоваться несколькими часами передышки, чтобы подумать о способе изменить течение событий.
Княжеская стража вывела осужденных из храма Салмона под вопли толпы. Когда они проходили под монументальными вратами, Робин де Фарт наконец вспомнил коричневую и грязную страницу античной книги, которую случайно открыл в библиотеке на планете Н-Марс: это была карта с выцветшими красками и полустертыми названиями.
Глава 16
Таков блуф, зло, которое пожирает. Ненасытен его аппетит, неизмерима его сила, неумолима его воля. Он не бог и не дьявол, не создатель и не создание, не человек и не зверь, он – оборотная сторона, черная там, где есть белое; тьма там, где есть свет; смерть там, где есть жизнь; пустота там, где есть материя. Он пожирает существо, отказавшееся от приверженности к единому принципу жизни, отвергшее свою суть, он – даже не имеет отражения…
Таков блуф, притаившийся во мраке нашего несовершенства, следящий за каждым нашим неверным шагом, готовящий небытие в наших головах и сердцах. Стоит человеческому существу сойти с прямого пути, как оно попадает в опасное положение. Блуф просачивается в душу с помощью ненависти и страхов, проникает в мельчайшие лазейки, он – бдительный и неутомимый хищник, подстерегающий мгновение, когда человек отказывается от собственных желаний, от любви и тепла себе подобных…
Таков блуф, укрывшийся в наших мыслях и словах, прячущийся в черных душах лжепророков и священников, прокравшийся в мечты тиранов. Он награждает смертью, чтобы посеять небытие, управляет мечом и острым копьем солдата, руками душителя, чревом матери, убивающей свое дитя, безумием мужчины, насилующего женщину, гордыней отца, лишающего сына наследства…
Таков блуф, который сгущает мрак на пути к внутреннему храму, который лишает человека его корней, стирает память, осушает источник жизни, отнимает силу, гасит свет. Куда бы ни отправился человек, блуф следует за ним, окружает его, душит, берет в осаду… Пусть человек станет солнцем, существом-истоком – и блуф отступит, побежденный светом…
Таков блуф…
Йелль Ат-Скин– Йелль!
Шум дождя поглотил крик Тиксу.
Йелль исчезла три дня назад. Спустившись с горы, Афикит и Тиксу не нашли ее у куста безумца, где она обычно сидела, когда родители погружались в безмолвие в поисках путей, могущих привести их к Шари.
Она давно привыкла к одиночеству, ела, мылась, раздевалась и ложилась спать, если они запаздывали. Остальное время проводила, сидя или стоя на коленях перед колючим кустарником с пламенеющими цветами.
– Йелль!
Проливной дождь не прекращался третий день, что не облегчало поисков. Плотная завеса черных туч, гонимых яростным ветром, закрывала небо и заснеженные пики. По крутым склонам скалистых отрогов стекали бурные потоки. Ветви деревьев и гибкие прутья кустарников хлестали по лицу, шее и рукам. Вымокшие с головы до ног и покрытые грязью, Афикит и Тиксу без устали прочесывали массив Гимлаев.
Афикит упрекала себя в том, что забыла о дочери. Йелль в последнее время открыто показывала свое раздражение. Она редко использовала слова, но ее эмоции и чувства читались на лице и в глазах, и мать заметила, что дочь переживает трудный этап. Быть может, она сбежала, демонстрируя родителям, что они недостаточно заботились о ней? Она была семилетним ребенком, существом, которое, несмотря на внешнюю зрелость, требовало их присутствия, их тепла, их нежности, их внимания. Йелль говорила только о блуфе, зле, которое пожирает.