В мертвенной тишине раздался стук коготков. Серой молнией метнулись юркие тельца, волоча за собой голые хвосты и чуть поводя ушами-раковинами. И снова всё стихло.

Парнишка лежал на полу в той же самой позе, в которой его оставил палач. Тусклый свет в окошке выхватывал голое плечо с большим кровоподтёком да рыжую прядь волос, пока ещё не потерявшую свой цвет от грязи, пота и крови.

Опять по полу застучали крохотные лапки — как будто рассыпали мелкий речной жемчуг. Крысы, набравшись смелости, перебежали относительно светлый участок камеры и подобрались вплотную к замученной жертве палача. Несколько крупных, в полторы ладони, жирных грызунов тёмно-серого цвета, с умными глазами, слегка отсвечивающими красным, бегали, обнюхивая, по белому телу.

Наконец, они добрались до кровоточащих рук. Взвизгнув, самая смелая крыса ткнулась мокрым носом в зияющие мясом ранки и лизнула ободранную кожу. Раздразнённые солёным запахом крови, животные нетерпеливо толклись у израненных запястий, огрызаясь и кусая друг друга. И вот, потеряв терпение от одуряющего запаха плоти, первая крыса впилась в ещё пока живое тело.

Сильвен плавал в бессознательном мареве; его руки онемели, и он почти не чувствовал боли.

Парень не сможет долго отрицать свою мнимую вину, и в минуты совершенного отчаяния он понимал это. Как понимала и церковь, лелея свой нерушимый авторитет перед ликом народа. План торжественной казни был придуман заранее, оставалось лишь выбить признания из мальчишки, дабы совершаемое послужило уроком для любого, кто решился бы отступить от веры и пойти против Господа.

Однажды поздней ночью у него в сараюшке раздался громкий стук. Парень вздрогнул, но не стал отвлекаться: дверь никогда не запиралась на замок, и кому надо было, тот войдёт без приглашения. Сильвен понимал, что, скорее всего, за ним пришли власти, потому что похищение, пусть и животных, карается отрубанием руки по локоть. Когда-нибудь его должны были поймать, и единственное, на что надеялся юный ветеринар, это на то, что он объяснит причину своих неправомерных действий: похищение беспризорной живности с целью её излечения.

И, зная о том, что наказание уже близко, на пороге, занятия своего не прервал.

И правда, после второго стука дверь, которую толкнула сильная рука, распахнулась, ветер, ворвавшись в полутёмное помещение, чуть не задул единственный источник света, и на пороге, скрипя прогнившими половицами, появились две высоких фигуры в серых плащах.

«Пять минуточек ещё!» — взмолился про себя парень, доставая из чаши с крепким вином тонкую нить и вдевая её в изогнутую иглу собственного производства: он долго мучился, пока сумел выгнуть, не сломав, иголку. Не обращая внимания на то, что за спиной стоят двое посторонних, мальчишка начал шить, стягивая края страшной раны, у новорождённого ягнёнка — овца-мамаша с перепугу пропорола копытом. Стежок — узелок; стежок — узелок; ловкие тонкие пальцы так и порхают над одурманенным тельцем пятнистого ягнёнка, и вскоре красное мясо спряталось, ушитое мелким белым шовчиком. Страшной раны, как и не бывало, а Сильвен устало опустился на колченогий стул, который кренился на одну сторону, и нужно было самому наклоняться в противоположную, чтобы компенсировать равновесие.

Прикрыв глаза, парнишка, казалось, забыл о присутствующих посторонних, он перебирал в памяти процесс операции и думал, что он может сделать ещё. Зато присутствующие не забыли о нём: они во все глаза пялились на страшную рану, постепенно скрывающую под ровными стежками; косились на глиняную чашу с отбитыми краями, на треть наполненную тёмной вишнёвой жидкостью, где, словно белые длинные змеи, плавали куски белых ниток, шёлковых, к слову говоря, как будто только из шкатулки для шитья какой-нибудь важной дамы; и не забывали бормотать молитвы и креститься, когда парнишка протыкал «бесовской» изогнутой иглой бессознательное тело ягнёнка или когда на тыльной стороне запястья мелькало тёмное пятно в виде звезды дьявола — с размытыми краями, словно её затирали, но от этого не менее узнаваемой.

— Сильвен из Шато, просим вас следовать за нами, — хорошо поставленным голосом проговорил один в сером плаще, а затем по-свойски добавил, — давай, малец, на выход, к тебе есть вопросы. О кражах и похищениях. — И несильно толкнул того в плечо.

Совершенно забыв о том, что он не один, парнишка вздрогнул и раскрыл зелёные глаза:

— Н-но... Н-но... А как же... Я не могу же оставить... Вот так всё! За ним уход нужен!

— Бог поможет, если он не от дьявола! — и правый «серый плащ» размашисто наложил крест. — Собирайся. Пора.

— Какой дьявол, вы о чём! У него сейчас отход будет после дурмана, может скакать почём зря, да поранится ещё, дурашка!

— Некогда, малец! — тот же сопровождающий потянул его за рукав. — Сам пойдёшь?

— Да иду я, иду! — и парень, поняв, что спорить бесполезно, ловко подхватил спящего ягнёнка на руки и вышел с ним из закутка, отгороженного от остального помещения драным шерстяным одеялом, гвоздями приколоченного к верху. Он быстро метнулся в угол и опустился там на колени, осторожно укладывая животное в грубо сбитый ящик, устланный ветошью.

— Я ещё приду, малыш, проведать тебя...

Сознание стало возвращаться урывками, и, наконец, Сильвен открыл глаза. Было темно. Где он? Недавно вроде только стоял босой в богатом кабинете папы, чувствуя себя неловко за оборванный вид, тут и там в каплях крови ягнёнка и грязи от того, что он мыл ему копыта от навоза, за слишком короткие штаны, подвязанные простой бечёвкой, за перешитую с отцова плеча рубаху из грубой ткани — она всё равно была большая и сползала с одного плеча, обнажая ключицу — да за нечёсаную огненную шевелюру, свисающую кипящей лавой почти до лопаток.