Ему сказали военные, приехавшие после тех событий в его доме, и разъяснили, что к чему. Убийство, как и появление Веры в их деревне было настоящим событием. Особенно запомнился горящий от пожара лес на склонах соседней горы и тот тепловой водородный взрыв. От которого, тряхнуло все рядом горы и землю. Да так, что попадали в домах жителей все иконы как в их староверческой стоящей посреди деревни церкви. И все, что там стояло плохо. Даже посыпалась известка в беленых известью деревенских домах, как и у Егорова Дмитрия. Многие попадали даже с ног, перепугавшись и думая, что наступил очередной конец света.

Дмитрий и сам упал со стула у себя дома тогда, когда с покалеченным девичьим лицом майором Кравцовым она его любимая сожительница Вера, перепуганная выскочила из его дома, пока два других офицера ракетчика преграждали ему к ней дорогу. А он даже не попытался вступиться за нее. Он был просто, ошарашен увиденным. И просто, онемел и замер, как вкопанный на месте. А она с криком помогите, бросилась из его дома в лес, убегая от своих преследователей. А те на одном из тягачей погнались за ней.

Дмитрий первый раз увидел настоящего вблизи робота. Раньше он встречался с чем-то похожим в зимнем таежном лесу, но тогда он не знал, что то, была тоже машина. А тут в своем доме и вот так…

Как объяснили военные ракетчики, дабы избежать лишних вопросов, то взорвались якобы ее робота батареи и генератор. Мол, машина самоликвидировалась, и от нее ничего не осталось. Ровным счетом ничего. Как словно и не было совсем. Кроме того, что теперь лежало перед Дмитрием на его постели, где спала его погибшая Вера.

Дмитрий не знал, как дальше теперь жить. Он снова был в том положении вдовца, как и после смерти своей жены Антонины. Все вернулось в обратную сторону. И все стало попрежнему, как было раньше и только еще хуже.

Дмитрий хотел узнать у военных о своих сыновьях Иване и Алексее, но военные ему ничего не ответили как отцу. Сказали только, что закончится война, и они вернуться домой. Это все, что он услышал от них. От капитана по фамилии Руденко. Который все в его доме внимательно осматривал и ко всему притрагивался, что не понравилось Дмитрию, но он промолчал. Потому как он имел отношение к машинам и в его доме жила машина Скайнет. И он сожительствовал с той машиной. И укрывал ее от ракетчиков, а это чревато разбирательствами и даже судом. В общем, они заткнули ему рот. И он, теперь сидел и просто молчал, глядя заплаканными глазами пятидесятилетнего мужчины на то, что лежало на постели.

Военные утаили от него пленение его родного младшего сына Егорова Алексея машинами. И также скрыли, что его старший сын Иван теперь не в их бункере, а находиться в другом отряде на Дивногорской полуразрушенной плотине у подножия крепости Скайнет «ZETTA-TET». Что он, как провинившийся, сослан туда подальше после инциндента с группой ученого программиста и биолога Семенцова в заброшенном бункере Скайнет «ВЕТA».

Дмитрий решил убрать это все, что лежало на его постели из дома. И отнести на сельское кладбище и закопать там, где-нибудь рядом с могилами селян. Просто сложить все в мешок и похоронить то, что осталось от нее от Веры. Сначала он хотел это все оставить как память о ней. Но потом все же решил убрать из своего дома. Он так и не мог поверить в то, что она была машина. Ребенок и машина. Он даже представить такое не мог. Вера была младше его младшего сына Алексея и была роботом. Роботом так похожим на людей и особенно детей. И он даже подумать и допустить мысли не мог, что она была машина и жила с ним в одном доме. Но это было так. И она действительно здесь была чужая. Словно все вокруг чувствовали ее чужеродность, а он нет. Он в нее влюбился. Влюбился в машину. В ребенка робота.

И эта ее одежда. Она не была похожа на настоящую, как и сама Вера. И он Дмитрий, только сейчас это рассмотрел. Эта черная блестящая короткая кожанная куртка, она была не из кожи, а из чего-то другого, очень напоминающего натуральную кожу. И эта ее черная с нелепой, дурацкой картинкой футболка, была такой же, но не из привычной ткани. А из чего-то иного и ненатурального.

— Даже здесь, обман — он произнес горько и обидно — Вера, кто же ты такая, Вера?

Его затрясло. И он, схватив из холстины принесенный из сеней своего дома глубокий мешок. Выругавшись, хоть и не ругался никогда, вера не позволяла, но выругался. И все, скомкав, что лежало на его постели, просто запихал руками в него. И следом, туда же. Затолкал и стоящие, но не настоящие тоже, возле семейной Егоровых постели Веры на длинной шнурованной голяжке и шипованной подошве ботинки.

Она обманывала его. Это грызло его сознание. Обманывала и жила в его доме. А он разругался из-за нее даже со всеми селянами и стал затворником по любви.

А ему те военные пригрозили даже расправой, за то, что приютил у себя машину Скайнет. Как изменника. Одни так сказали ему, а другие за него заступились, отставивая его как не сведующего ничего о роботах Скайнет стареющего пятидесятилетнего человека.

Все обошлось, но боль осталась. Боль в груди, почти уже старика, под широкой, как и его заправленные в черные старые хромовые сапоги серые штаны белой рубахой.

— За что?! — он произнес, трясясь от гнева и плача, завязывая скрученный вверху холстяной глубокий мешок и завязывая его тонкой веревочкой — За что мне все это?! Почему именно я?! И мои сыновья?! Почему?! Что я такого натворил?! Почему?!

Он обернулся в сторону поставленного обратно после того взрыва на полочку с пола дома под белые кружевные занавесочки Николая Угодника Отвратоного. И бросив все, на той постели, развернувшись, упав на колени, зачитал, проливая скупые мужские слезы молитвы святому.