Я закрыла глаза и долго плавала, пока не уперлась головой в бортик. Легонько оттолкнувшись, я снова очутилась на середине. Ради эксперимента я лизнула палец, и он оказался страшно соленым. Я вспомнила Алису в Стране Чудес, которая плавала в луже собственных слез вместе с Мышью, Уткой и Дронтом, и решила, что они не утонули только потому, что лужа была соленой. Бассейн тоже показался мне резервуаром, наполненным свежими теплыми слезами… Вдруг я подумала, что больше никогда не буду оплакивать Мартина.

Ванны рекомендуется принимать не более сорока минут. Я потеряла чувство времени, но, увидев, как Кэрри, подобно прекрасной бегемотихе, величественно выходит из воды в своем блестящем лайкровом купальнике, обтягивающем пышную грудь и полные бедра, и в резиновой шапочке, скрывающей волосы, я медленно последовала за ней. Мы приняли душ, вытерлись, надели халаты и повалялись в шезлонгах. Потом пошли пить чай с печеньем. Я поблагодарила ее, сказав, что в этом замечательном месте мне действительно стало лучше. Она спросила, в чем причина моей депрессии, и, к собственному удивлению, я рассказала ей обо всем, связав ее клятвой молчания и не раскрывая источника информации.

— Да, представляю, каково тебе сейчас, — говорит Кэрри, наливая себе еще чашку дарджилинга, — но попробуй посмотреть на все позитивно. Он ведь сразу сказал ей, что не собирается бросать тебя ради нее, так ведь? Значит, любил тебя.

— Необязательно, — говорит Хелен. — Возможно, ему просто не хотелось возиться с разводом и нести дополнительные расходы. В первую очередь, расходы. Его зарплаты на Би-би-си на две семьи не хватило бы.

— Ну, значит, он, по крайней мере, не любил ее. Это был просто секс. И кто знает, может, она сама вешалась ему на шею? Немногие мужчины способны перед этим устоять.

— Не думаю, что молодые женщины выстраивались бы в очередь, чтобы вешаться Мартину на шею. Он был не настолько привлекателен.

Кэрри вздыхает:

— Наверное, ты удивишься, но когда у мужчины есть власть, а у женщины — красота и молодость, они, как правило, этим пользуются. Мужчины пользуются властью, чтобы добиться сексуальной близости, а женщины используют красоту, чтобы продвинуться по служебной лестнице или получить хорошие рекомендации… или просто приятно провести время. Я сама так делала.

— Ты? — Хелен сильно удивлена.

— Ну да. Когда училась в Беркли. Я переспала со всем факультетом. Но выбирала только ассистентов преподавателей или выпускников. Одногруппники меня не интересовали. — Она задумчиво улыбается. — Я была настоящей стервой. Но тогда я еще была красавицей.

— Ты и сейчас красивая, — говорит Хелен, но Кэрри грустно качает головой.

— Спасибо, Хелен, но я потерпела поражение в битве с целлюлитом где-то между третьим и четвертым ребенком. Если бы мы жили в век Рубенса или хотя бы в век Ренуара, то, возможно, все было бы по-другому… Но сегодня идеал женской красоты — тело мальчика-подростка с двумя кукишами вместо сисек. Полистай «Вог». По этому поводу Мессенджер вывел собственную теорию.

— Правда? — Хелен с интересом поглядывает на нее.

— Да. Когда превыше всего ценилась плодовитость, большие бедра и груди служили символом деторождения и поэтому выживали в процессе естественного отбора. Но в наше время, когда секс является прежде всего развлечением, мужчины выбирают партнерш гибкого и атлетического телосложения, которые могут принять любую позу из книги «Радость секса» и даже не вспотеют. Через пару тысяч лет всех детей будут делать в пробирках, а такие женщины, как я, с фигурой в форме груши, вымрут, подобно динозаврам.

— Какая же ты груша, Кэрри! Ты… великолепна. Как Юнона.

— Спасибо на добром слове. Когда мне было двадцать один… Черт, я могла влюбиться в собственное отражение в зеркале! Если мне нравился какой-нибудь преподаватель, я просто садилась за первую парту в облегающих шортах и майке и с восхищением смотрела на него… Он млел прямо на глазах и на следующий день предлагал продолжить разговор о моей работе за чашечкой кофе. Через неделю мы становились любовниками. Это было в семидесятых, когда мы и слыхом не слыхали ни о каком СПИДе и ни о какой политкорректности, и все на кампусе трахались, как кролики, живя одним днем. В Оксфорде тоже так было?

— Да, примерно.

— К счастью, климат изменился, когда я встретила Мессенджера, — продолжает Кэрри. — Мне уже не стоит волноваться насчет юных красавиц у него на пути, и не только потому, что их в Центре когнитивных исследований не так много. В университетах увеличилось число сексуальных домогательств. Теперь преподаватели боятся связываться со студентами — и правильно делают. В семидесятых Беркли превратился в Содом и Гоморру. Даже Гарвард от него не отставал. Я готовилась там к сдаче диплома. Пыталась соблазнить научного руководителя, но он оказался старомодным, почтенным дяденькой, который хотел сперва на мне жениться.