— Твой Гук отбился от рук.

— Ты его не знаешь, — смеется Лида. — Тебе повезло.

— Еще как повезло! Знаешь где? В Махачкале!

— Знаю, знаю. Надо пробираться вперед. А то не сумеем сойти.

— Что за сумасшедшие у вас тут трамваи, — ворчу, работая локтями, прокладывая Лиде дорогу.

— Потише со своим чемоданом! — ворчит трамвайный люд.

Ну вот, приехали. Аня, жена Платонова, открывает дверь и с удивлением смотрит на меня (незнакомый морской офицер с чемоданом), но, переведя взгляд на Лиду, понимающе улыбается. Не торопясь прочесть письмо мужа, приглашает пройти в комнату:

— Располагайтесь.

Из смежной комнаты доносится плач ребенка.

— Дочка что-то сегодня капризная. Зубки, что ли, идут.

Аня идет успокаивать ребенка. Мы осматриваемся. Эта проходная комната обставлена бедно (в блокаду сгорело в печках огромное количество мебели), но есть стол, есть кровать — а что еще нужно? Есть и печь, голландская, круглая, — одна на две комнаты. Прикладываю к ней ладонь: теплая. Не сильно, экономно натоплена. В комнате довольно прохладно.

Но это — ладно. Главное — крыша над головой.

Аня, с дочкой, закутанной в одеяльце, на руках, выглядывает из своей комнаты в «нашу»:

— Лида, зайдите. Постельное белье дам.

Мне кажется, она, при всей своей сдержанности, рада, что к ней нагрянули гости. Хочет поить нас чаем, но мы отказываемся: надо поехать к Лиде в общежитие, забрать ее вещи.

— Правда, она симпатичная?

— Очень. Но ты еще симпатичней.

— Да? Я тебе нравлюсь?

— Я тебя люблю!

— А я тебя…

Не можем насмотреться друг на друга. Нацеловаться. Наобниматься.

А лестница темная, какая-то бесконечная.

— Никто никогда не живет на пятом с половиной этаже. А ты забралась.

— Ты так долго не приезжал, вот я и забралась.

— Ну, ничего. Скоро сниму тебя. У меня в квартире всего два этажа.

— Поскорее сними! — Лида распахивает дверь 133-й комнаты и возглашает: — Девочки, а вот мой муж!

Они все в сборе — и сестры, и Леля. Белла даже отпросилась с работы. Ужасно им хочется взглянуть на «мифического» мужа.

— Какие вы все красивые, — говорю, здороваясь с каждой за руку.

И как-то сразу возникает непринужденная обстановка. Я шучу, девочки смеются, и чайник уже попыхивает на электроплитке.

— Сегодня почему-то свет не выключили, — говорит Лида. — Наверно, по случаю твоего приезда.

— Ну как же, — говорю, — я перед отъездом телеграфировал вашей тете Кате.

Леля, самая серьезная из обитательниц 133-й, филологичка с французским языком, сообщает, что в Театре комедии идет пьеса Пристли «Вы этого не забудете».

— Лидочка не хотела идти, чтобы посмотреть спектакль с вами.

— Правильно, — говорю. — Нечего ей ходить по театрам без меня.

— Как бы не так! — смеется Лида. — Кстати, я эту вещь уже смотрела в Камерном театре, он приезжал на гастроли. Только у них пьеса называется «Он пришел».

Мы пьем чай с пирожными. Давно я не ел пирожных. Славно, уютно в этой комнате с узеньким проходом и четырьмя кроватями. Разговор за чаем — пестрый, то серьезный, то шутливый. Белла излагает свой взгляд на мужчин:

— …конечно, должен быть умен и честен. Ну, и аккуратен, конечно, но, знаете, не педант, не слишком уж чистенький…

— Грязноватый, — киваю я.

Мне нравится смешить этих милых девушек.

А Лида сидит рядом, веселая, нарядная, в новом платье.

— Очень красивое, — говорю ей. — Где ты его купила?

— Не купила, а перешила из маминого старого платья. Бегала к портнихе, торопила, чтобы успеть к твоему приезду.

Нахожу под столом ее руку и крепко пожимаю.

Вот так бы и сидеть всегда, рядышком, рука в руке…

Три недели, наполненные счастьем, — как описать их?

Всплывают в памяти строки из Багрицкого: «Я встречу дни как чашу, до краев наполненную молоком и медом». Метафора хороша. А вместо молока и меда — положенный мне на время отпуска сухой паек. Я получаю его в «закромах» Ленморбазы где-то близ набережной Красного Флота — знакомые места, тут я жил когда-то в общежитии Академии художеств. В паек входят, кроме консервов, мука, крупы, сахар, бутылка подсолнечного масла.

— Давай испечем «хворост», — предлагает Лида. — Это очень просто, ты мне поможешь.