— Три с половиной!.. Три тысячи!

С острова ударили зенитки. Одна батарея, судя по гулким ударам, работает совсем рядом. Мигают красные вспышки, а орудий не видно — здорово замаскированы.

На мостике 217-го с жестяным рупором у рта кричит командир БЧ-2–3 — артиллерийско-минной боевой части. Дает целеуказания на орудия. Ударили 37-миллиметровые автоматы. Уносятся в небо красные трассы зенитных снарядов. А вот застучали ДШК. Зазвенели по палубе гильзы.

Теперь я вижу их — девятку «юнкерсов», приближающуюся к бухте. Или это не «юнкерсы»? Вот они снижаются, нарушив строй. А небо вокруг них прямо-таки расцвело желтоватыми цветками разрывов зенитных снарядов. Пальба оглушительно нарастает. Лес, песок и скалы, из которых состоит Лавенсари, такой мирный и тихий с виду, извергают огонь. А «юнкерсы» — да нет, это «хейнкели»! — уже над гаванью. Пронзительный свист бомб. Ухнул взрыв в середине бухты, выбросив громадный водяной столб. Еще два взрыва близ пирсов. К лодке подбираются. Еще и еще гремят бомбы, одна на берегу, другая — ох ты, не накрыла ли пирс, где лодка?

Дымы, дымы, ни черта не видно, в ушах заложено. «Хейнкели» кружат над гаванью, заходят на новую бомбежку. Зенитки неистовствуют. Попадание! Один из бомбовозов задымил и вышел из боя, потянул черный шлейф к Южному берегу.

— Прекратить огонь! — прокатывается команда.

Это почему?.. А, вон взлетела четверка истребителей с островного аэродрома. Это не прежние «чайки», не «ишачки» — новые истребители, «лавочкины» (Ла-5), я их вижу первый раз. Смолкают зенитки на острове и кораблях. Теперь слышны только вой воздушных моторов и стрекот пулеметов в вышине.

Притих Лаврентий-Лавенсари, всматриваясь в карусель воздушного боя…

Ага, есть! С дьявольским воем, волоча расширяющийся шлейф черного дыма, косо промчался «хейнкель» и рухнул в синюю воду гавани. На острове из сотен глоток исторгся восторженный долгий крик.

В 42-м подводники Балтфлота ударами торпед существенно нарушили оперативные перевозки противника, потопили около полусотни немецких транспортов общим тоннажем около 140 тысяч тонн (едва ли не целое пароходство).

Но весной 43-го года, только сошел лед, противник начал энергично укреплять противолодочные рубежи в Финском заливе. Обе позиции — гогландская и нарген-порккалауддская — были усилены новыми минными банками. По меридиану Порккала-Удд — остров Найсаар немцы поставили два ряда противолодочных сетей, сплошным барьером перегородив залив по всей его 26-мильной в этом месте ширине.

Военный совет Балтфлота, зная из донесений разведки об этих работах, ввел в действие морскую авиацию. На нескольких участках наши самолеты сбросили сотни бомб и торпед, чтобы пробить в заграждениях бреши для прохода лодок.

Но лодки не прошли. В самом начале кампании 43-го года одна за другой погибли несколько лодок, пытавшихся форсировать барьер. Не вернулась и та «щука», которую выводил конвой во главе с БТЩ-217. Что с ней стало? Возможно, ей удалось пройти первую, гогландскую, позицию. Но вторую, нарген-порккалауддскую, она, наверное, не одолела. Запуталась в сетях? Подорвалась на минах? Никто не знает, как гибнут подводники…

В июне Военный совет флота остановил выходы подводных лодок.

Оперативная задача нарушений морских сообщений противника была возложена на бомбардировочную и торпедоносную авиацию. Их, новых самолетов, на Балтике заметно прибавилось.

И активно действовал «москитный» флот. Каждую ночь уходили с Лавенсари в Нарвский залив, в Выборгский залив звенья торпедных катеров на поиск кораблей противника — и, когда поиск был удачным, они на огромной скорости неслись сквозь осатанелый огонь в атаку и всаживали торпеды в ненавистные борта.

Здорово воевали малые охотники за подводными лодками — чаще эти катера, чьи корпуса были сделаны из сосновых досок, называли просто морскими охотниками (или еще проще — «мошками»). Они непременно входили во все конвои. Несли дозорную службу, как бы очерчивая нашу операционную зону в Финском заливе.

Я познакомился (а в послевоенные годы крепко сдружился) с одним из командиров морских охотников.

В кампанию 43-го года старший лейтенант Игорь Чернышев вступил уже не командиром катера, а командиром звена. Теперь у него под началом были три «мошки». Офицерскому честолюбию рост в должности всегда приятен. Только саднило немного оттого, что Николай Каплунов, однокашник по училищу и близкий друг, оставался пока командиром катера — в его, Чернышева, звене. Для самолюбивого Каплунова это было, конечно, неприятно, но что поделаешь, пути начальства неисповедимы, а дисциплина есть дисциплина.

Вечером 23 мая два морских охотника вышли в дозор. Чернышев, командир звена, шел на МО-303 с лейтенантом Валентином Титяковым, только что назначенным командиром этого катера. В кильватере за ним шел МО-207, которым командовал старший лейтенант Каплунов.

На западе, в притуманенной дали, догорал поздний закат, и белая ночь опускала на залив прозрачный синий полог, когда «мошки» вышли на линию дозора вблизи банки Диомид. Прямо по носу темнела зубчато-лесистая полоска берега пролива Бьёркезунд, и глазастый сигнальщик «тройки» Корольков различил на фоне этого берега силуэты катеров. Одновременно увидел их и сигнальщик «семерки» Петров. Бинокли командиров обратились в ту сторону, где вдоль финского берега скользили темные тени. Пять катеров противника шли кильватерным строем, явно направляясь к главному фарватеру. Этого допустить нельзя! Чернышев знал, что ночью по фарватеру должен пройти из Кронштадта на Лавенсари конвой с подводными лодками, а в обратном направлении — другой большой конвой.