И вот уже у сестер, в их пещере, я впервые узнал, что Добро и Зло суть два родственных воплощения одного Источника Всего Сущего. Сестры принадлежали к ордену куда более старому, чем Римская церковь. Они веровали и в Змея из Эдемского сада, и в то, что Христос на кресте был пресуществлением искушения в искупление. Змей на Древе познания Добра и Зла был их символом. «Змея есть плод Древа. Христос есть плод Древа», — так звучал их символ веры. Это еретическое верование отлучило сестер от истинной Церкви, но их связь с Римом никогда полностью не прерывалась. Вроде бы сам понтифик (если верить местным легендам) бывал в ближайшей гавани и беседовал с матерью-настоятельницей обители святых сестер. Он не дал им своего благословения, однако прекратил затянувшее следствие по делу об их ереси. Местные священники тоже не тревожили святых сестер, составлявших особенную секту. И я сам, и мои спутники сгорали от нетерпения, желая познакомиться с ними. Я, разумеется, был здесь ради того, о чем слышал, хотя до меня доходили всего лишь отголоски сплетен, какие-то намеки, обрывки фраз, услышанные в парижских салонах.

«Говорят, у этих святых сестер из Мопассана имеется некий реликт, в котором больше мощи, чем в целом Риме, — шептал мне на ухо шарлатан с сомнительной репутацией. — Они скорее ведьмы, чем монахини, а их монастырь простирается под землей до самого престола Сатаны».

Эти слова звучали у меня в голове, пока нас вели через знаменитые пещеры.

Сначала мы стояли, благоговея, перед огромным древним полотном, изображающим похожих на обезьян людей, которые посреди мрачной равнины охотились на громадных лошадей и других животных. Потом были картинки прямо на скале, изображающие тварей с человеческими руками и ногами, но с рогами Сатаны или хвостом и крупом оленя и грудью быка Святые сестры сказали, что сначала эти картинки пугали их, но ведь все они были невесты Христовы, а значит, как они считали, и невесты Истины.

И наконец, они показали нам то, что держали глубоко в недрах своих пещер.

Проблеск вечности. Едва увидев горящий в нем огонь, я уверился в том, что передо мной порождение дьявола, что его величественное огромное лицо, страшные челюсти, чудовищные глаза должны быть не чем иным, как адскими инструментами, способными ввести во искушение даже святых сестер и тем обречь их на гибель.

Одна из сестер сказала мне, что когда-то их было двое, что у этого существа был товарищ, но он вспыхнул, словно взмахом огненного меча пронзая землю, и вернулся к себе домой.

— Если был товарищ, — осмелился предположить я, — тогда, возможно, есть и потомок.

Она привела меня к самому дальнему провалу, и там я увидел свидетельство союза между человеком и этим кошмарным созданием. Я не стану даже пытаться описать то, что узрел, поскольку уверен, что сойду с ума, если попытаюсь сделать это, ибо безумие — имя ему, безумие — его облик.

Мы провели у ног плененного существа семь ночей, а потом уехали. Когда мы готовились к отъезду, графиня Батори отвела меня в сторону и прошептала слова, которые я никогда не забуду.

«Эти святые женщины, — сказала она, — будут гореть в аду до скончания света за то, что они здесь натворили. Они хуже самых страшных чудовищ. — Потом она улыбнулась мне странной улыбкой. — Возможно, однажды мы с вами встретимся с ними снова».

Вынужден признать, что ее слова более чем справедливы по отношению к скромному слуге искусства Духа и Тьмы…»

Услышав телефонный звонок, Алан захлопнул книгу, сунул ноги в мокасины и поднялся из-за столика на веранде. Он прошел через лестничную площадку, поднялся по нескольким ступенькам в главный дом, открыл дверь и включил свет.

Прямо напротив нею возвышался огромный камень с заключенной в нем окаменелостью.

Кости, раздавленные каким-то непомерным весом, крылья, раскинутые за вывернутыми плечами.

Он подошел к большому дубовому столу, стоящему перед камнем, поднял трубку, нажал переключатель громкой связи и положил трубку обратно на рычаг.

— Да?

Задыхающийся женский голос произнес.

— О да… да… получается… оно выходит… открывается… я это чувствую…

Чайка с криком, поднялась над островами-близнецами, пронеслась над водой, присоединилась к небольшой стае других чаек, взлетающих и устремляющихся вниз, скользящих над бурным морем и снова взмывающих, теперь уже над сушей, над башней маяка, над крытыми гонтом крышами Стоунхейвена.

Тамара Карри схватила рогатку и прицелилась в одну из птиц.

— Ах вы, летучие крысы, прочь от моего мусора! — закричала она, когда маленький камешек, пущенный в птицу, не достиг цели.

Тамара выбежала на берег за домом и принялась собирать скомканную бумагу, которую разбросали эти летучие крысы.

— Чтоб мой ангел-хранитель разорвал проклятых чаек на куски! — бормотала она.

Когда птицы взлетели на фоне задернутой туманной дымкой луны, кто-то заплакал. Мальчик, судя по всему. Маленький мальчик, заблудившийся в лесу, плакал, обращаясь к Небесам. В этом стенании нельзя было разобрать ни слова, но люди услышали его. Те, кто жил у кромки леса, услышали жалобный плач.

Нора Шанс, заваривавшая на ночь чай, ощутила боль в затылке, словно кто-то всадил туда ледяную иглу.

Она достала с полки над печкой пузырек с аспирином и попыталась заглушить воспоминания, гудящие в мозгу.

Стоуни дважды пытался дозвониться до Лурдес, но оба раза попадал на ее братьев и вешал трубку. Потом он час сверлил взглядом проклятый аппарат, мечтая, чтобы она сама позвонила. Но тот молчал. Время от времени он заходил в маленькую гостиную и выглядывал на улицу, то ли высматривая Лурдес, то ли ожидая мать, которая должна была скоро прийти из больницы, то ли надеясь увидеть отца, возвращающегося из похода по барам. Он сделал, себе два бутерброда с колбасой и выпил банку отцовского пива из холодильника. Это придало ему храбрости. Или, может быть, добавило глупости — он не смог определить.