«Не знаю почему, вероятно, по неизвестному мне педагогическому инстинкту, я набросился на военные занятия.

Уже и раньше я производил с колонистами занятия по физкультуре и военному делу. Я никогда не был специалистом-физкультурником… Я знал только военный строй и военную гимнастику, знал только то, что относится к боевому участку роты. Без всякого размышления и без единой педагогической судороги я занял ребят упражнениями во всех этих полезных вещах».

Всё это было. Есть уже здешний личный опыт. У меня в Пердуновке. Но там я работал с мальчишками, с сиротами, с «кусочниками», проданными родителями за мешок зерна. А здесь взрослые мужи, боевые товарищи, русские ратники… И что? Они что, не люди?!

«После работы мы ежедневно по часу или два всей колонией занимались на нашем плацу…».

Хай поднялся немедленно:

— Да ты шо?! Да мы, мабуть, отдохнём… Да мы лучше чего полезного сделаем…! Да никто ж такой глупости не делает…! Дело делать надо, а не ногами дрыгать…! Не можу! Раны болят! От супостатов полученные…

И это всё — правда. И мне на эту правду — плевать. Извиняюсь.

Я это уже проходил. Чуть другие условия, статусы, личный состав. «Один в один» воспроизводить нельзя. Но есть, пусть и не самое главное, но для меня важное: мне на «всехное мнение» — плевать.

«Делай или сдохни», «свобода или смерть». Свобода выполнять мои приказы. Другой свободы здесь нет. Иначе — сдохнем все.

Понятно, что часть «шагистики» для части инвалидов — неуместна. Ну не гнётся у человека нога! Так и не надо! Вон верёвка между деревьями подвешена — пройди её на руках. В остальное время — быть на плацу, стоять смирно, исполнять доступные по здоровью экзерцисы. Нет? Не хочешь/не можешь? — Вечный потрошильщик рыбы.

Это из самых противных занятий. Сортир драить после этого — отдых.

Главное — набор возможных упражнений, обязательных к исполнению. В одно время и в одном месте со всеми. Хоть глазами хлопай — но в такт.

Ну, совсем лежачих у меня нет. Ограничено годные. Им нужно помочь. Их нельзя жалеть.

Ме-е-едленно:

Жалеть — нельзя.

Жалостью — не накормишь.

И никакую леность, хитрость, сачканутость — прощать нельзя.

— Не получается? Повтори.

Там были реальные мужские слёзы. От боли в худо залеченных частях тела. Там были… разные слова и эмоции. Мне плевать. Вы приняли присягу? — Делайте. Я — не ГГ, я — ДДДД.

У меня и у Чарджи были наработаны методики. Но это для детей. Здоровых, растущих. Здесь… Мара первые дни с плаца не уходила. Своих пациентов она со ста шагов чует: у кого что болит, у кого скоро заболит… К симулянтам она беспощадна:

— Не можешь? Болит, бедненький? Ну пошли со мной, миленький. Я тебя вылечу. И от этой боли, и от твоей хитрости.

Один, таки, умер. Сам дурак: разодрал себе почти зажившую рану, чтобы не напрягали. Сделал это без свидетелей, в зарослях. Где и истёк кровью.

На третий день два чудика ломанули склад с текстилем, выбрали, по их мнению, подороже, слезли с «Гребешка», погрузились в лодочку и пошли вверх по Волге.

«Ломанули»… чего ломать-то?! Дверь щепочкой прикрыта, чтобы птицы не залетали. Да и от кого закрываться? От своих? Эти чудаки решили перейти в разряд «чужие». Хоть и без телескопических челюстей, но тоже… противно.

Истории с ушкуйниками и мещерой как-то, с трудом, но дошли до моего сознания. Сквозь пелену иллюзий и трясину текучки. Начав военную подготовку, я запустил и другие аспекты милитаризации. Установил, наконец, посты по периметру. Только ночные, по два человека, 4 штуки.

Больше 4 часов на посту человека держать нельзя. Две вахты по 8 человек.

Бли-и-н! Как серпом…

Задавлю! Задавлю эту средневековую хрень нахрен! Ну что тут непонятного?! Парням надо выспаться. Иначе они сами себя на работах угробят. 16 человек по 4–5 часов рабочего времени — долой. Каждый день!

Но вот же — сработало. Пост на Стрелке углядел лодочку с беглецами на реке — ночь светлая была. Подняли тревожную группу, сбегали, вернули.

Мужички — костромские. Там нынче — ворьё через одного. Но дело не в жажде наживы. Им зазорно показалось «носок тянуть». Обидно. Вот так они меня поняли, вот так им на сердце легло. И отрез парчи они спёрли не для прибыли, а чтобы урон Воеводиной чести сделать, чтобы, стал быть, хрен плешивый призадумался, обозлился и эта… умылся.

— Всё? Ноготок. Обоих под кнут. По 20. Копачи где? С утра ещё две ямы.

— Эта… Воевода, дозволь слово молвить. Эта… ну… не по обычаю. Ежели в войске тать взят с поличным, то надлежит его «в куль да в воду». Ну… в реку, стал быть, метать. В мешке и с камнями за пазухой. Да и кату твоему двоих подряд кнутом забить… Долго и трудов немало.

— Ноготок, ты как? Справишься? Просто не затягивай сильно. А насчёт «в куль да в воду»… Волгу мусорить не хочу. С реки люди воду пьют. Мертвечину туда добавлять… не хорошо.