Позвольте познакомить вас со смертью, чтобы утащить вас, наконец, с этого света, из этого опасного пьяного хохота шварцвальдцев. Это ничего, что загробный мир тоже оторван от земли своей «левой» работой. Там лежат разные люди. Однако они стали такими разными только после смерти. Сейчас восемь часов тридцать одна минута. Ваш доклад начнется прямо сейчас, и больше никто ничего не увидит. Теперь говорите, после сигнала! Беззвучного сигнала. Говорите!

На экране приятный пейзаж, не кричащий! Окаймленный камышом пруд, излучающий что-то угрожающее, но в то же время спокойный. Пожилому мужчине удалось вырваться из своего каркаса, и теперь он ковыляет туда-сюда, шатаясь и волоча за собой обломки. Элегантные официанты подают напитки ему и женщине, а также нескольким дамам и господам, пришедшим послушать его доклад. Женщина пьет кофе одна, в стороне за маленьким столиком.

Пожилой мужчина:

Природа покоится. Гроза разворачивается и снова обращается против нас, а ведь мы только что попрощались с ней и надеялись не увидеться так скоро. Неприятная встреча, отраженная на поверхности исхлестанного пруда. Ведь этот покой в лесах и в облаках — не конец движения. Скорее, оно только начинается. Природа возникает в движении. Мы — ее середина. Мы — ее средство заставить померкнуть свечение вокруг. Мы вооружены намеками на нашу экзистенцию. Она распыляет нас, как аэрозоль, на волосы и ботинки, чтобы мы, пьяные от самих себя, все-таки были под защитой. В то же время мы разрываем воздух, мы — такой крупный скот, что не можем спастись от собственного дыхания. В движении яд. Мы включаемся в познание, а познанное материализуется, и мы собираем его в свои сети, метр за метром, минута за минутой. Наши походы в гости были заменены кино-, видео- и фотоаппаратами. Лишь благодаря этому возникаем мы, приходим в гости ранним утром, ведь мы же хотим провести день с пользой, а в это время наши соски уже теребят. Мы как толпа! Мы сбиваемся в кучу! В народной музыке, или как там еще ее называют, старухи вытряхивают себя из подарочных мешков своих тел, до тех пор, пока не растекутся лужами под своими сиденьями, а потом, раскачиваясь, подтанцовывают к циллертальским бабникам. Наши экскурсии становятся все более организованными, только для того чтобы мы могли дезорганизовать собой природу. К образу каждый из нас подходит человеком цельным, а отходит — образованным. Однако всегда подразумевается отражение так называемой реальности, мы воображаем ее и кажется, что мы вывели ее на свет. Мы — это Здесь. Ужас нашего внезапного появления уже давно готовился в якобы успокоенном мире. И теперь все рушится. Мы жалуемся на дыры в слоях атмосферы, но мы все еще безжалостно запихиваем в себя бывшее — то, что раньше было Природой. Сок стекает у нас по подбородку, по подборке домашнего видео. Ведь мы верим, что так вносим в наш род животное начало, войну. Отростками этого рода мы колотим своих партнеров. И тем глубже загоняем себя в отчужденность. Слепое пятно [2] животной природы должно одним ударом выбить нас из пресного бытия. Мы приспосабливаем природу к себе, мы превращаем ее в себя, чтобы она соответствовала нам. Мы приносим в дом свежесть, закупоренную в бутылке. Присоседиться на халяву — вот наша истинная ценность! Природа обязана нам своим приходом, мы же обязаны ей тем, что нам позволено прийти, чтобы перепрыгнуть с одного берега ручья на другой. Пойдемте же туда и будем скорбеть в речных долинах, где они строят электростанции! Им нельзя делать этого. И только в нашей скорби возникает она — Природа, она по-настоящему просыпается только при мысли о том, что скоро наступит конец. Мы, юные пионеры природы, уладим с ней все наши дела. Только после смерти она начинает жить. А что, разве подобное еще никому не удавалось? Разве сама Его смерть не стала началом нашей жизни? Что говорит Бог? И почему? Потребность в природе — стремление к бесполезному? Эта скорбь увлекает нас в потерянное, присвоенное нами: в нашу давно обреченную землю? В таком состоянии она принадлежит нам больше, чем целой и невредимой. В ней мы потеряем себя, но все-таки это будет большее везение, чем в тот раз, когда мы купались, а нас приберегли на потом, и мы выплыли — смогли без страха раскинуться на солнышке. Мы хорошо приспособились к потере, потому что нужда объединяет. В наших стенаниях растет Чувство Собственности, и для чужой нужды нет места. Эти деревья, этот засохший кустарник, эти мертвые жабы — они нужны нам! Будь они в безопасности, их бы и видно не было, и мы не обращали бы на них никакого внимания! Мы больше не одни, мы чувствуем себя частью Большего — нам это нравится. Мы можем спасать и придавать Разрушенному новый облик. Наш облик! Мы не отходим далеко, чтобы ничего больше не менялось. Теперь мы лучше следим за собой. Мы — защитники реки. Мы — речные стрелки! Мы — в процессе прибытия, но мы никогда не прибудем. Потому что наше прибытие должно всегда ожидаться. Мы — спасители, желающие быть во всем одновременно. Уютно укутавшись в свою причастность, они сидят здесь, под бронебайковыми одеялами против разрушителей, их выколачивают палками, от них поднимается пыль, и они поют под гитару. Нарушают своими голосами тишину в эфире. У них никогда не возникает необходимости перевести дыхание. А потом приказанное появляется на экране, которым они заслоняют природу, чехлы природы. Словно резинки, они вдевают себя в Величие ландшафта и не отпускают его от себя. Повисли мертвые трусы. Они встречаются друг с другом: «Свет, камера, мотор!», — чтобы явить себя во всей красе и славе и взять у себя интервью. Когда становится достаточно светло, включается камера, с помощью которой они вписывают себя в жизнь. Перед ними, как торбы, держат микрофоны, и они жалуются в свет и в пустоту — туда, где им лучше бы исчезнуть. Прежде чем свет ослабнет и скорбно вернется в самого себя. Вот они уже снова появляются перед домашним банком, мясным прилавком телевизора. Потому что Природа не хочет видеть ИХ! Поэтому им приходится смотреть на самих себя. Но сейчас светает. И познанное становится чувством. Каждому свое, не так ли? И каждый скрывает от соседей свой счет чувств, с которого уже давно снимает проценты. Каждый делает это по-своему, закрывает листом белой бумаги, запятнанным позором, но заметным уже издалека. Мы громко возвещаем о себе: мы, в центре Европы. На самом деле наши познания не доросли до реальности, но мы можем выполнять функции ее палачей.

А они все еще сидят на земле, как растения, и ни от чего не изолируются, там, у своих лагерных костров, при своих лагерных вождях, которых они превозносят. Они зажигают перед собой маленький огонек, и только это освещение позволяет телекамерам увидеть их. Или нет, кругом марш! Без этого освещения, что они сами себе сделали, они вообще не увидели бы света! Он не мог бы на них упасть. И они не смогли бы осветить комнаты. Собственно, разве не должна страна открывать себя тихо, без огласки? Разве должно слово поднимать вокруг себя столько шума? Они созидают лишь тогда, когда сокрушаются о потерянном, но созидают они всегда лишь себя. Их пробуждение ужасно! Тяжелые шаги по болоту. Какого воодушевления они полны! К победе движения за окружающую среду, вперед! Они снова одержали маленькую победу, а Природа побеждает время, что старше ее. Что за короли-покровители! Всё — к ним! Но, в конце концов, и Природа должна прийти к самой себе. Она кое-что начала, и, если она все-таки что-то чувствует, то она должна чувствовать себя обновленной. Они заботятся об этом! Когда они оплакивают Умирающее, им кажется, что они сделали себя бессмертными. Все вместе. Все вместе.

На экране мужчина и женщина. На мужчине народный костюм, на женщине — современные юбка и блузка. Они поднимаются к хижине, чтобы укрыться. На сцене остается пожилой мужчина среди обломков своего каркаса. Они лежат, накрыв его наполовину. Два элегантных официанта и один-два элегантных посетителя пытаются его вызволить, но он все время снова падает.

Пожилой мужчина

(вполоборота к полу):

Всех объединяет ужас. Они милостиво снисходят к земле. Слюна брызжет с их узды, которую они никогда не хотели надевать. Они постоянно разговаривают. Каждому свой божий угол, где они с плясками и песнями смешиваются с народом, растворяются в этой гуще. Они становятся коренными жителями. Телятами, неуклюжими, как коровы. Свой приплод они подставляют под дубинки жандармов, с которыми они, как у нас заведено, тоже хотят хорошенько смешаться. Эта порода идет дальше, чем мы. Процессы, затмевающие планеты, не могут быть результатом деятельности отдельных людей. Люди — это всего лишь исполнительные органы, которые потом должны расхлебывать заваренную кашу. Эти защитники природы никогда не смогут просто отбросить свое бытие, они всегда крепко цепляются только за себя. Да. Они швартуются к самим себе и видят в других только себя. А говорят за всех. Никогда за себя. Всегда за всех. Ужасно, но факт! Они не дают Природе прийти к самой себе, они будят ее. Они поднимают страшный шум. Они обгоняют любое явление, даже не успев разглядеть его. И эта дыра в стратосфере — для них она реальнее всего, что они видят. Их туристические ботинки ступают по следам других. Природа всегда начинает сначала, но для этих людей она должна навеки остаться прошлым. Чем больше они приближаются к ней, тем бесполезнее это становится. Этим они и живут. Природа ускользает, но они жадно хватаются за нее вместе с озорниками, по чьим стопам они идут, чтобы потом надуться от гордости. Они хватают ее, как в построенном ими магазине, это принадлежит им навечно! Природа — это ужас, но они готовят ее на своих походных примусах, каждому — своя доля, вырезанная из пустоты. Предвидение грядущего — ничто, потому что они давно уже знают, что грядет. И в своей печали они уже рассчитали: вот проснется Природа, и они выйдут на свет вместе с ней. Они заставляют Природу проливать на них свой указующий свет. Камеры светятся, как утренние зори. Каждый взгляд будет записан. Они никогда не выходят из себя и все же полагают, что они завоевывают, и даже если сами они уже давно завоеваны — ничто не может разубедить их в этом. Взглядов посетителей становится все больше. А на отравленную землю нагромождаются мнения, как на тарелку еда, задыхающаяся от обилия гарнира. Как их самих заменили изображения на экране, так же и они, наверное, хотят заменить собой ландшафт. Чем больше они настраиваются на лад увиденного, тем фальшивее будет звук. Они мешают не тем, что искажают каждое мгновенье ока, каждый взгляд, нет, увиденное обесценивается, потому что становится всего лишь опытом. То, что было лесом, становится отображением. То, что было горой, становится отображением. Природа становится предметом. Она становится чем-то, что можно выбрать в меню, но все же продолжает существовать. Она больше не угрожает. Она теперь заметка в блокноте официанта — приготовлена, украшена гарниром, гарантирована, сервирована. Да, они хотят, чтобы перед ними была расчищена дистанция, на которую они бросили свое существование. Они что, думают, что кто-то побежит перед ними со щеточкой, как при игре в кёрлинг? Чтобы ледяная дорожка становилась все более гладкой, они швыряют перед собой себя самих. Или лыжный трамплин, устремленный высоко в небо, чтобы они смогли хорошенько оторваться.

Официант и элегантная молодая дама в вечернем платье стараются помочь пожилому мужчине. Элегантная молодая дама обращается к нему утешающим тоном.

Элегантная молодая дама:

Дровосеки готовы. Они считают, что их работа — это работа над природой. Но впереди, среди деревьев сидят какие-то люди, чтобы помешать этой работе. И работа сидящих охранников важнее. Только сейчас она открывает нам пространство, для того, чтобы луговой ландшафт стал реальностью. О, да! Они еще только создают ландшафт, эти второгодники современности. В их многосемейных хижинах можно жить хорошо и спокойно. Они распростерлись над землей, и небо тоже заволокло. В конце концов, в этом небе собрались усопшие. А внизу — те, кто делят выхлопные газы на хорошие и плохие. Как же мне избежать дорог, по которым идут другие путешественники? Разве мы сумели бы когда-нибудь познать оседлость без этих защитников земли, стоящих, как вкопанные, на всем, что им принадлежит? Мы уже и для наших здоровых детей требуем того, чего нельзя требовать слишком настойчиво: природы! леса после дождя! болота! заливных лугов! девственных и реликтовых лесов! лакомых кусков туфа или торфа! Разве это не туристы создают чужие края, без которых мы постоянно сидели бы дома? Только в движении по дорогам, всегда открывающим нам одно и то же, мы снова возвращаемся домой. Мы хотим быть на чужбине и возвыситься над самими собой, продлить себя в неизвестность. Любое место, куда мы идем, заслуживает вдумчивого взгляда. Если мы избегаем близости, тут же заявляет о себе даль. Ведь каждый мог бы остаться дома, и там создать себе чужбину, но нет, нам нужно уйти, чтобы создать себе родной дом. Но я спрашиваю себя: мы что, оплакиваем кончину Природы, чтобы заставить ее стать для нас чужбиной здесь, на родине? Двум уединенным крестьянским дворам, пока они еще есть, соседство хорошо известно, в городе же, дверь к двери, может царить чрезвычайная отчужденность. Близость соседства основана не на пространстве и времени, напротив, пространство и время даже препятствуют этой близости. Если мы хотим близости, то она должна быть, прежде всего, в нас самих. Но мы раздираем друг другу бока тупыми зубами и уничтожаем родину в другом. И всегда дикость слишком дика, а равенство слишком равно. Земля подает нам знаки в виде зданий, маяков, замков, монастырей, но мы понимаем их лишь потому, что знаем их еще по дому и претендуем на них на чужбине, как на родине. И все чужое пространство выметает нас. Поэтому мы строим себе чужбину в собственных владениях и восходим над ней, как солнце — последний контроль над Землей извне. Техника полета способствует тому, что везде можно проникнуться, наполниться, дозаправиться в воздухе. Цемент-пушки для колеблющейся почвы. Не на родине, но все же дома. Мы и есть наше присутствие. Кто может нам в чем-либо помешать? Откуда у Природы такая мощь? Почему у нее всегда больше силы, чем у ее обитателей? Почему она здоровее, красивее их? Она вокруг нас. Она служит тому, чтобы возвысить нас над ней как более сильных. Но наша сила сотворена. Природа — это все, что создает само себя. Что же нам тогда остается? Ведь она — это уже всё. Она исключает споры, потому что она во всем. Почему случайно живущие именно сегодня борются за ее неприкосновенность, хотя и эта борьба бесследно растворяется в природе? Теперь под грушевым деревом, где мы отдыхали, больше места, потому что мы освободили его. А если бы этого ландшафта больше не было? Все равно, даже результат полного уничтожения все еще оставался бы природой, поскольку нет ничего другого, кроме нее. И как раз единство величайших противоположностей в ней снова извлекает нас из нее, ведь мы хотим ускользнуть. Тем не менее, издалека все выглядит куда лучше. Так почему мы печалимся о разрушениях? Потому что мы хотим сидеть снаружи, на наших выбитых, выщербленных местах, чтобы нам не нужно было быть Природой. Мы хотим быть умиротворенными, удовлетворенными — ВНУТРИ Природы. Он хочет показаться иллюзией. Посетитель. Я говорю «показаться иллюзией», но все же Природа должна быть наиреальнейшей. Чтобы посетитель смог оказаться охваченным чем-то настоящим, что сделает его самого всего лишь иллюзией. А все, что кажется, уже предопределено тем, что мы знаем. Мы не смотрим, мы знаем! Мы знаем! Это что, эгоизм заставляет нас все еще стремиться в лес? Там снаружи высокое необъятное звездное небо и гроза. А может нам стоит отказаться от всех исследований и узреть мир как он есть во всем его образцовом величии?

На экране горнолыжники в разноцветных костюмах зигзагами катаются по склону горы. Пожилой мужчина сидит на полу и обматывает свое тело бесконечным эластичным бинтом. Появляется молодая женщина в летнем платье, этакая румяная официантка, у нее на руках младенец-кукла. К тому же, она кормит его детским питанием, роняя его с ложки на лицо ребенка, до тех пор, пока перед ней не оказывается неаппетитная жижа, капающая с нее и куклы на пол.

Молодая женщина

(нагибается и слизывает языком немного стекающего пюре):

Я здорова. Воспоминание посреди леса. Я — уверенное в себе существо! Только тот, кто далеко видит, в состоянии сделать ребенка. Но нынешнее поколение чувствует на языке разве что вкус позавчерашнего и обоняет только послезавтрашнее. Но я стремлюсь не только к собственному Я, но и к своей цельности. Я — целостна. Я — целиком Я. Я рассудительно опорожняюсь в траву и сразу же снова насыщаюсь. Передо мной лес не обнажает своих пустот, потому что их я тоже заполняю собой и себе подобными. Природа в нашем распоряжении, и теперь мы хотим обставить ее в лучшем виде. Путешествие, которое уже с самого начала завершено. Я пользуюсь привилегией рода рассудительно спариваться. Ничего не оставлено на волю случая. Только желанные дети и их старшие братья, деревья! Нужно быть не топором, а деревом! Я планирую развить себя и своего ребенка до высшей точки, чтобы обращаться с миром рассудительнее, чем стрелка с часами. Так, пойдем дальше, я на дружеской ноге с земным миром! Мой потомок должен делать все так же хорошо, как я! Лучше! Что было, того больше нет. Воспоминания я вырываю из своего тела, потому что я вся сегодня, я уже скрыта в прошлом и отдана в долг будущему. Я всегда есть, я всегда обеспечена товарами. Теперь я не буду цитировать Гёльдерлина, по меньшей мере, ближайшие лет пять. У Природы есть основания бояться нас, мы же ее не боимся. Мы понимаем ее, погружаем ее в наши неудобренные, неорошенные тела! Мы соответствуем тому, что мы говорим! Животное не разговаривает, но оно соответствует нам. Вообще-то, всем, кому дана речь, дано и знание о своей смерти. Разве я не права? С землей мы потеряли бы почву, на которой стоим. Я никогда не мечтаю тайно, я говорю открыто: Я не позволяю себе пренебрегать своим собственным Я. Этот ребенок рожден не из прихоти, он — то, чем я живу. Этот ребенок был запланирован, я тщательно выбирала отца для него, это, наверное, самое меньшее, что я для него сделала. Ответственность перед Природой! Только полноценные женщины могут что-то подарить миру. Я в хорошем настроении, я хороших кровей! Ценность наших личностей постоянно растет, мы расчищаем наше пространство! Мы славно себя чувствуем! Тогда наша сущность говорит в окружающую тишину на своем языке, что стоит ей величайших усилий. Но оно того стоит! Я кое-чего хочу от будущего, однако я уже не боюсь вступить и во владение настоящим. Пока у моего ребенка все в порядке, ему можно жить. Подождите только, пока он повиснет на лямке своего портфеля и каждому предоставит возможность заглянуть в себя! Фирмы уже делают на него заказы, все движется само собой. Пока дитя мечтает о будущем, ему можно быть здесь и сейчас. Оно может снова проснуться, быть громче любых событий, заполнять мою жизнь. Так, в конце концов, исполняются наши надежды. Дитя имеет полное право требовать от меня пропитания, я отдала бы ему еще и самое сокровенное — мой подвижный язык. Он так звучен, что любое пространство знает — я иду — и освобождает само себя. Этого ребенка я искусно сделала для крепости спорта, для твердыни погоды. Он может подняться, словно легкий ветерок, и стать сильнее. Он здоров. Я — его. Я — его Я. Ему можно стоять вплотную ко мне, как к стене и, напиваясь языком из цветных бутылок, весело набираться опыта. Этот ребенок всегда сможет сказать, почему мир принадлежит ему и как он должен быть перекроен по его плану. Он пожелает стать клиентом, покупающим только доброкачественный товар. Я основательно обдумала свое отношение к нему. Под этой крышей есть место только для тех, кто хочет продаваться за полную цену! Оставаться здоровым! Этим мы обязаны миру, чтобы он не остался в долгу перед нами. Я хочу, чтобы этот ребенок был мной. Это называется любовь? Я хочу, чтобы этот ребенок был мной! Мир может думать, что покончил с нами, но это лишь означает, что мы готовы! Если убить улитку или новорожденного младенца щепоткой морфия, то этим не перечеркнуть их желаний. Ведь у этих животных нет желаний. Если бы этот ребенок был больным, несформировавшейся личностью, ничего не знающей о себе, то он тоже больше не нуждался бы в утешении. Он же ничего не понял бы. Эти новорожденные инвалиды пытаются найти свое Я, хотя бы позаимствовать его. Оно не может ни удивиться себе, ни испугаться себя. Они просто стоят возле дороги. Форма, не приспособленная к жизни и жизнью не так уж желанная. К счастью, они стали рождаться реже. Медицина мне очень нравится. Если бы у моего ребенка не было желания однажды застыть перед кинорекламой, с едой в руках, с криво намотанными на ноги спортивными бинтами, без интереса к человечеству, я бы уже давно его перечеркнула. Я же купила его в себе. Здоровье — это его и мое право. Я же не случайна! Я не просто так запихиваю грубую, веселую пищу в это чужое существо, что неистово бьется о мою опору! Подмывает ее. Да! Я бы убила его! Ведь это существо не извлекло бы пользы из своего благородного происхождения, то есть из меня! Оно не было бы священным, потому что, несмотря на мою огромную любовь к нему, я не смогла бы узнать в нем свое собственное Я. Только в этом скрывается благословение. Как я! Точно, как я! Он разговаривает с будущим точно так же, как я. Ваше здоровье! Будь по-другому, я не дала бы ему ни гроша за его верность. Если бы ему не было комфортно дома у себя и у моего честолюбивого сознания, в том смысле, что он захотел бы оказаться как можно скорее где-то в другом месте, например, улететь на самолете, я оборвала бы его путь еще до того, как он бы начал бегать по спортивной площадке и петь национальные гимны. Так как он был бы слишком занят своим Не-Бытием. Это ничего не принесет. Ведь он даже не распознал бы эмблему значимости на своем спортивном костюме! В этом не было бы никакого смысла. Он не узнавал бы и дорожные знаки, мелькающие на табло. Он не смог бы прочитать их, вывески остающихся, невыросших вещей — они селятся в человеке, как в гостинице, и растут в нем дольше, чем он сам. Товар поддерживает порядок на земном шаре. У меня было на это право, потому что я здорова! Я требую здоровья и для ребенка. Я хочу подчинить его порядку. Каждый сегодняшний плодовосочный идиот имеет право слышать разумный язык! Ребенок должен учиться понимать меня уже в своих околоплодных водах! Был бы он тупой, это было бы другое дело. Теперь в дремучем лесу моей сущности появляется любовь. Она просыпается, как Природа.

Типичный профессиональный спортсмен

(входит и говорит, сквозь телевизионный экран):

В случае убийства человека ущемление его интересов, конечно, налицо. Но совсем другое дело, если я, например, путешествую по засушливой местности, останавливаюсь, чтобы утолить жажду, и вынужден констатировать, что в моей фляжке дыра. В этом случае, я испытываю желание, которое я не могу исполнить, и чувствую фрустрацию и дискомфорт, поскольку неудовлетворенное желание сохраняется. Напротив, если меня убьют, то мои желания после смерти не сохранятся в будущем, и я не буду страдать от того, что они не исполнятся.