Она рассерженно постучала пальцами по тарелке с таблетками.

–  Итак?

–  Что мы пытаемся сказать, - проговорил Дрешлер, - так это - нет. Мы проконсультировались с несколькими священниками о… м-м-м… моральной стороне использования этой продукции. Они единодушно ее осудили.

–  Священники! Мораль! Позвольте напомнить вам, господа, что эти священники не просто мужчины, а соблюдают целибат. Это означает, что либо они верны своим обетам, и потому ничего не понимают в нашем вопросе, либо не верны, и тогда им не стоит произносить слово «мораль».

–  Юридический персонал тоже присоединился к этой рекомендации, - бесстрастно произнес он.
– Все это имеет весьма спорные основания. Эти таблетки возможно - только возможно, - приемлемы в качестве противозачаточных средств, и мы запустим их в производство и сделаем доступными только замужним женщинам и шлюхам. Чтобы гарантировать, что они не нанесут урон общественной нравственности. Тем не менее ваши документы утверждают, что несколько таблеток, принятых утром после… м-м-м-м… совокупления, также проявят свою эффективность, а это значит, что они тоже… - Он закашлялся.
– Это значит, что они - средства, вызывающие аборт. Детоубийство - по-прежнему… ладно. Это вообще преступление, караемое смертью. Хотя вешают этих подлецов редко. В большинстве случаев судьи с состраданием слушают мольбу женщины о пощаде и назначают экзекуцию вместо палача.

–  Они избавят от потребности в абортах!
– вскричала Гретхен.
– Даже принятые следующим утром, таблетки являются очень сильным противозачаточным средством. К тому времени яйцеклетка еще не оплодотворилась полностью должным образом. И зигота не сформирована. Вне всякого сомнения, выведение неоплодотворенного яйца предпочтительнее травмирующего выталкивания эмбриона, произведенного вливанием болотной мяты. Мне нет необходимости напоминать вам, сколько невежественных женщин ежегодно умирает из-за неверно отмеренных доз масла.

Дрешлер медленно покачивал головой при каждом ее слове и этим жестом как будто стирал все аргументы речи Гретхен.

–  Вы - женщина… - начал он.

–  … и поэтому, конечно, особенно стремлюсь сохранить репутацию и уберечь скромность своего пола. Благодарю вас, что указали мне на это.
– Она поняла, что нельзя позволить подчиненным мужчинам воспринять ее аргументы, как исходящие от лица противоположного пола. Если позволить им классифицировать эти пилюли как предназначенные исключительно для женщин, эти таблетки окажутся навек похороненными под весом их пренебрежительного отношения. Но Гретхен слишком коварна. Она пересилит их мужские наклонности, лишит законной силы их аргументацию и логики - их возражения.
– Однако мой отец отнесся бы к этому рассудительно, и мы должны поступить так же. Как бы он проанализировал эту ситуацию? Я думаю, он рассуждал бы так.

Она подняла палец.

–  Во-первых, эти таблетки следует сделать доступными только через врачей и повитух; это убережет от попадания их в руки безответственных людей. Во-вторых, в каждую упаковку следует запечатывать вкладыш с уведомлением, что опасно использовать их неправильно и что покупатель должен применять их только так, как мы описываем, а также с точными объяснениями юридических, этических и медицинских проблем, связанных с приемом таблеток.

Несколько юристов подняли руки и повысили голоса от негодования. Дрешлер, как их глава, проговорил:

–  Но это же приведет только к тому, что всем потребителям станет известно об этом средстве!

–  Вот это и в самом деле прискорбно, - солгала Гретхен.
– Но что делать? Поскольку для решения этого вопроса вы избрали священников, можно ожидать громогласных возражений Церкви. И вообще, нам придется защищаться.

Она собралась уйти, но остановилась и вернулась к столу.

–  А в-третьих, – промолвила она, - мы запускаем их в производство завтра. Мне бы хотелось, чтобы вкладыш для упаковок написали к утру.

И она прихватила таблетки с собой.

Мужчину необходимо соблазнять. В пору невинности Гретхен этого не знала. Если послушать мать, тетушку Пеннигер или любую женщину их поколения (так сказать, достаточно старых, чтобы это уже забыть), мужчины - безудержные похотливые животные, готовые совершить любую мерзость, удовлетворить любую мимолетную фантазию всякий раз, когда женщина это позволит. Они представлялись ей непрестанно бьющими неисчерпаемыми фонтанами разврата. В отношении мужчин следует постоянно быть на страже: единственная неосторожная улыбка - и девушка может пуститься в загул.

Увы, это было, попросту говоря, неправдой.

Чженский подвернулся очень кстати. Гретхен видела его всего лишь раз. Но, поскольку ее внимание не было обращено на кого-то другого - а это был как раз день получения писем, - она положила на него глаз. Физически он оказался приятным: высокий, крепкий и широкоплечий, здоровяк от природы, с темными кучерявыми волосами, с такими мелкими завитками, словно их накручивали на ее мизинец, и с таким замечательным ярким румянцем, что было нелегко не зардеться, поддавшись чувствам. Такая сила эмоций нравилась Гретхен больше всего. На свой особый манер, примерно как стрекоза, лениво парящая в вечернем небе, может напомнить о луне, это напоминало ей о любимом Фаусте.

С этим человеком было нелегко.

Четыре дня назад он впервые обратился к ней прилюдно. Она стояла перед 47-м корпусом, в полный рост, с застывшей на губах улыбкой, напротив нового логотипа «Предприятий Рейнхардта» (с монограммой из R и I , оплетенной дубовыми листьями, чтобы символизировать крепкое происхождение, и окруженной змеей, заглатывающей свой хвост, которая представляла замкнутую углеродную цепочку), когда по мостовой загремели копыта. Испачканный грязью дворянин с криком спрыгнул с коня, бросил слуге поводья и подбежал к Гретхен, произнеся с отчаянием в голосе:

–  Польская армия - это все, что отделяет христианский мир от турков. Если вы…

–  Простите, - промолвила Анна Эммельц, бросаясь к Гретхен и хватая приехавшего за руки.
– Вы здесь мешаете. Фотограф специально приехал…

Не обращая ни капли внимания на крошечную женщину, он сказал поверх ее головы:

–  Доблестные мужчины в этот самый момент погибают, чтобы защищать вас, ваши фабрики, владения и всю цивилизацию.

–  Доблестные мужчины погибают везде и каждую минуту, - холодно ответила Гретхен.
– Но поскольку сами они не просят меня бросить все дела, я не считаю, что имею в этом отношении какие-то обязательства.

Он побагровел.

–  Не шутите так над моими славными товарищами! Они - настоящие герои, а вы - всего лишь…

–  Сударь! – Анна вызывающе уставилась на него, как драчливый щенок терьера.

Чженский взглянул на секретаршу Гретхен и оцепенел от внезапного потрясения. Она смотрела на него со всей яростью маленького лесного существа, набравшегося храбрости перед нападением хищника на его норку. Черты ее лица, если рассматривать их по отдельности, были неправильными: нос слишком длинный, подбородок слишком слабенький, да и форма лица Анны была не из красивых; и все-таки, взятые вместе, они создавали необычную гармонию. Она не выглядела красивой, но была сама простота, и от этого замирало дыхание. Он посмотрел в бездонную глубь озер ее глаз и растерялся.

Гретхен видела выражение ее лица, все понимала и втайне удивлялась, ибо знала то, чего не знал он: насколько безнадежен его случай. Анна Эммельц созналась ей, что ее не тянет к мужчинам, более того, она случайно обнаружила, что есть и другие подобные женщины, и с ними осуществляла свои желания.

Раньше Гретхен никогда не слышала о таком и была поражена. Ей хотелось узнать каждую подробность: как это делается, какая из женщин находится сверху и обе ли наслаждаются этим. Но Анна внезапно робко уставилась в землю и отрицательно покачала головой, так, что длинные серые волосы упали ей на глаза, и стало ясно - никакой лестью у нее не выманить больше ни слова.

Силезец стряхнул оцепенение и, пройдя мимо маленькой секретарши, сунул прямо в руки Гретхен кипу бумаг.

–  Вы должны прочитать это. Наши нужды велики, и нам срочно требуется ваша помощь.

–  Я слишком занята, чтобы заниматься этим, сударь, - холодно промолвила Гретхен. Затем протянула документы Анне.
– Мой секретарь может устроить встречу, вероятно, в следующий четверг или днем позже. Эй, газетчик! Вы готовы?

Потом она улыбнулась, махнула рукой, прогоняя силезца, и блистательный дамский угодник улизнул, на мгновение задержав на ней взгляд. Она заморгала, ослепленная крошечными яркими солнцами его глаз, и было это два дня назад, а потом прибыла карета и доставила ее домой.

Ночь Маргарита провела в своем городском доме. Слуга принес ей письмо на серебряной тарелке, и какой-то миг она рассеянно смотрела на него, думая: «Это сделано как-то не так». Однако после заметила, что письмо от родителей.

Она читала об их привычных треволнениях в Гейлигенштадте, где отец стоически переносил серные ванны и лечение клизмой, отвергая советы докторов, которые она ему присылала, поскольку те обучались по новой системе в спонсируемом их предприятиями фармацевтическом колледже, а он этой медицинской системе не доверял. Он стоял на своем и лечился только такими методами, что использовались задолго до его рождения. Мать беспокоилась, что Гретхен слишком много работает и не получает радостей от жизни. Отец думал, не продать ли фабрики и не купить ли ей маленькое поместье близ Некара, где труд крестьян сделал бы ее жизнь беззаботной, если не роскошной. Они оба считали, что она пока не отыскала подходящего молодого человека и, вероятно, ей судьбою суждено остаться в девицах.

Маргарита съела легкий ужин, а потом написала ответ, по возможности убедительный, понимая, что прислушиваться к ней они не станут. Она ничего не могла с собой поделать, мысли все время улетали далеко-далеко, к Лондону, однако она взяла себя в руки и уделила ответу серьезное внимание. В конце концов, это были ее родители, и меньшего они не заслуживали.

Когда она удалилась к себе в комнату, на подушке свежезастеленной постели ее ожидало письмо от Фауста. Она не понимала, как оно там оказалось, но факт его наличия обсуждению не подлежал. Общение затруднительно для тех, кто имеет много врагов и при этом не могут встречаться лично. Очевидно, агенты Вайклифа подкупили кого-то из ее слуг. Но едва ли стоило допытываться, кто это; вполне достаточно просто ознакомиться с этими еженедельными указаниями, которые нельзя доверить никому из своих подчиненных. Она взяла письмо и развернула его на постели, чтобы прочитать.

Настанет утро, и она сделает из этого одного послания кучу мелких, уберет одни слова, поставит вместо них другие и объяснит секретарше, какую записку какому из младших клерков следует передать. Эти послания Фауста были ее мясом и хлебом; она читала их крайне внимательно, добросовестно и не откладывая в долгий ящик.

Самый тонкий пакет - самый значительный для ее сердца, ведь он написан рукою Фауста, и она прибережет его до позднего вечера, когда вся работа будет сделана. Она разденется и, поднеся письмо к губам и с торжественным видом поцеловав (только игривое движение языка), сорвет печать.

Эти приложения были ее Библией. Они никогда не приводили Гретхен к чему-то неправильному. «Ты насладишься…» - писал он. Или: «Сначала ты почувствуешь себя необычно и неестественно, потом просто-напросто странно, но потом начнешь получать удовольствие». Так оно и было.

Она научилась безоговорочно доверять его советам. Он понимал ее совершенно. У нее не было от него секретов. Понимание Фауста было настолько всеохватным, настолько гармонично он воспринимал жизненную силу, которую называл Geist , что знал много такого, чего попросту не мог знать ни один другой человек. Он сообщал ей о событиях до того, как те происходили. Судил о людях, с которым даже не был знаком.

И никогда не ошибался.

Она вспомнила, как он впервые послал ее в объятия другого мужчины. Переживаемые ею страх, чувство вины, антипатия вкупе с плотским возбуждением были сравнимы с теми, какие она ощущала в ту самую священную ночь, когда сама пришла к Фаусту. Какую робость она ощущала и какой восторг! Как это волновало ее кровь!

Теперь же она повиновалась этим указаниям без колебания, не признавая над собой никакого повелителя и никакой власти, кроме Фауста, и не станет слушаться никого, кроме него одного. Время от времени она задумывалась о правильности того, что он от нее требовал, однако всегда отбрасывала все сомнения прочь. Он понимал больше, чем она когда-нибудь будет понимать. Но там, где понимания ей не хватало, даже без надежды на его достижение, это компенсировалось ее полнейшим послушанием. Никогда не было большей покорности мужчине, чем у Гретхен. Не бывало ни одной женщины, настолько полностью добровольно подчиненной, как она.

–  Но зачем мне переодеваться?
– возражала Анна Эммельц.
– На мне и без того весьма достойное платье.

–  Мне так угодно, - ответила Гретхен.

Она отвела секретаршу в комнату, где на кровати уже лежали платье, шляпка, чулки и нижнее белье. Закрыла дверь и заблокировала ее стулом.

–  Я… я при вас стесняюсь.

–  Почему?
– удивленная Гретхен оглядела саму себя.
– Здесь не может быть ничего такого, чего я не вижу каждый день.

Издав недовольный возглас, маленькая женщина стала рваться наружу, и Гретхен, смеясь, выпустила ее в вестибюль. В этот момент хлопнула дверь и громко лязгнул запертый засов.

Они втроем вышли из дверей дома и двинулись по дорожке, ведущей к дендрарию. От легкого ветерка нижние юбки Анны колыхались весьма соблазнительно. Чженский держался очень натянуто и официально. Он ни разу даже не взглянул на секретаршу.

–  Я должен объяснить вам военную ситуацию на восточных границах, - начал он, - и стратегическое значение силезских каменноугольных бассейнов.

–  Сударь!
– воскликнула Гретхен.
– Такой приятный день, а вы - в обществе двух дам. Вам следует относиться к нам с учтивостью, на которую женщины вправе рассчитывать.
– Заметив его замешательство, она продолжила: - Есть и время и место для дел. Но не здесь и не сейчас. Разве вам не угодно немного поболтать?

Он ощетинился.

–  Немного поболтать? Когда мои товарищи сражаются и умирают?

–  Да. О сплетнях, которые вы слышали, о приятных вещах, что вы видели, о мудрых комментариях, которые вы читали в газетах. Безусловно, это должно быть доступно вашему пониманию.

–  Мне не до слухов. Я - солдат, и в том, что мне довелось увидеть, очень мало приятного. Что касается газет - ладно. Странно, что вы о них упомянули. Самой вам, похоже, кажется, что они с душком.

–  Вы подразумеваете деловые новости или скандальные страницы?

–  Я… - Он замолчал, смутившись.
– Я бываю грубым и бестактным. Прошу вас, простите.

–  Это потому, что я курю сигареты и крашу волосы, - беззаботно проговорила Гретхен.
– Их умы настолько твердо настроены против меня, что едва ли имеет значение, что я к тому же ношу нейлоновые чулки и настолько короткие юбки, что видно мои лодыжки.
– Затем, машинально опустив взгляд, она рассмеялась.
– Ah, ouii - c’est assez immoral, ?a [18] .

Он густо покраснел. Но вопреки ее постоянным намекам упрямо отказывался переключиться на французский. Она предположила, что это своего рода вежливость - настаивать на разговоре только на ее родном языке.

Тем более что не так уж сложно флиртовать на немецком.

Дорожка вела к дубовой роще.

–  Я предлагаю вам пройти по моему поместью дальше, чем дозволяется большинству гостей, - заметила она.
– Хочу показать вам мой летний домик.
– Вдалеке она увидела последнего ливрейного лакея: тот быстро поднялся на вершину холма и исчез. Она приказала слугам оставить ее одну и не беспокоить в дендрарии остаток дня. Это был приказ, и она вполне могла полагаться на то, что его не ослушаются.

На небольшой полянке среди сосен стоял маленький летний домик; его решетчатые стены искусно оплетали цветущие лианы с цветами в виде крошечных граммофончиков. Все было слишком воздушным, чтобы служить убежищем, и слишком тенистым, чтобы здесь заниматься чтением. Даже не заходя легко было догадаться, что внутри - зелено, и тень, и аромат цветов.

–  Вот он. Мы зайдем внутрь после того, как немного перекусим.

На холме для них был приготовлен пикник. Яства ожидали их на закрытых кисеею лиможских тарелках, расставленных на низком столике на скатерти с ирландскими кружевами. Возле стола были расстелены восточные ковры, а в серебряных ведерках со льдом стояли бутылки эльзасского.

Они поднялись по заросшему травой склону; Гретхен с Анной не спеша, а Чженский скорее как преданный офицер, покорно следующий к месту своей казни. Дойдя, он плюхнулся на ковер.