Шрифт:
Наконец, когда просохла земля и пробилась новая зелень, он вышел с рюкзаком, закрыл дверь и набрал на скрытом замке шифр, назначенный в инструкции.
С каждым шагом он твердил себе, что ещё не поздно вернуться, что ещё не поздно, что даже сейчас ещё не поздно, – пока, наконец, не стало поздно и не пришла пора разводить костёр и доставать спальник.
Глава 29
1
… – Я же говорил, что мы непременно встретимся, Роман Ильич, – сказал кто-то надо мной.
Я с трудом разлепил глаза.
– Это не ваша кровь, Роман Ильич, – продолжал тот же голос. – Как удачно всё получилось!
Ага! Вот это кто! Тот тип из кабинета Прянникова! Комиссар Мамышев, кажется… По-моему, так ничего удачного…
Но мне стало на удивление легко.
Когда-то в детстве я наблюдал, как милиционеры вяжут одуревшего пьяного скандалиста. Он вырывался и отчаянно вопил: «Я в руках закона!»
Я сейчас тоже в руках закона. Больше не надо думать, сомневаться, принимать решения…
Я полулежал в огромном кожаном кресле. Не связанный, не скованный – уже неплохо.
Судя по громадному окну, в котором виднелось только небо с проплывавшим цеппелином, мы находились в каком-то высотном здании. Этакий деловой пентхаус. Над столом висел большой поясной портрет совершенно незнакомой мне личности в белом саване – не Дзержинский, не президент, не… Может быть, это и есть Эрвин Альгримм?
Мамышев перехватил мой взгляд, улыбнулся и пощипал свою жалкую бородку.
– Не гадайте. В своё время человечество узнает его имя и благословит это имя…
– То, что останется от человечества, – уточнил я.
– То, что МЫ сочтём нужным оставить, – сказал комиссар ООН.
– Представляю, – сказал я.
– Не представляете, – сказал Мамышев. – Хотя до оптимума ещё далеко…
– «Золотой миллиард»? – спросил я.
Он усмехнулся.
– Возможно, и меньше. Гораздо меньше. Вы и представить себе не можете, сколько двуногого балласта наплодила наша бедная планета в ущерб людям деятельным, творческим, здоровым душевно и телесно…
– Особенно душевно, – сказал я. – Ваша затея так и пышет психическим здоровьем. В лечебнице профессора Чурилкина было навалом таких мироустроителей. Один, например, таскал целый бумажный мешок, набитый общими тетрадями. И каждая тетрадь содержала новый законопроект. Когда мешок переполнялся, его относили в котельную, но появлялся новый…
– Здоровая ирония, – кивнул он. – Здоровый скептицизм. Но вы не представляете себе, сколько подобных вам скептиков в конце концов соглашались с нашими доводами и становились в ряды избранных. Среди них были могучие умы и великие таланты, властители дум рафинированной публики и кумиры невежественной толпы. Певцы свободы и апологеты индивидуализма. У вас глаза на лоб полезут, когда я стану называть имена…
– Ну да, ну да, – сказал я. – Лени Рифеншталь, Вернер фон Браун, Эрнст Юнг, Карл Ясперс, Герберт фон Караян… Но тех, кто предпочёл покинуть Рейх, было гораздо больше, и в конечном счёте…
– А сейчас эмигрировать-то некуда, – сказал Мамышев. – Можете, конечно, назвать это всемирной диктатурой, а можете…
– Заговором дураков, – сказал я. – Вас же больше.
– Отнюдь, – сказал комиссар. Он отошёл от меня, обогнул стол и устроился в таком же кресле. – Вы ошибаетесь. Все дураки блюдут свой номер в лайне и уходят в Химэй с улыбкой на устах. Но на Простор тоже отправят не всех… Никто не будет разбрасываться ценным человеческим материалом. Если, конечно, этот материал не будет кочевряжиться – вот как вы…
– Налей-ка мне, любезный, водички, – сказал я. – От восторга горло пересохло…
Он нисколько не оскорбился и действительно встал, подошёл к кулеру, нацедил воды в пластиковый стаканчик и подал мне.
– Благодарствую, – сказал я и выпил. – А преступники – они тоже уходят с улыбкой на устах?
– Представьте – да! – воскликнул Мамышев. – С одной стороны – пожизненное заключение, с другой… Ну да вы понимаете. Это было гениально придумано: и кара, и поощрение – один и тот же процесс…
– А я, по-вашему, тоже пойду с улыбкой?
– Никуда вы не пойдёте, Роман Ильич, – строго сказал комиссар. – Глупости какие! Вы нам нужны.
– В качестве Достигшего? – поинтересовался я.
– И в этом качестве тоже, – сказал он. – У вас неплохо получается, мне докладывали… Только аудитория у вас будет более продвинутая. А потом, ближе к финалу, вольётесь в группу историков, которые станут разрабатывать структуру будущего мироустройства планеты…
– Какой-нибудь фашистский феодализм, – предположил я.