— Теплолюбивые людишки, — недовольно пробормотал атаман, — не знают, что такое настоящий холод. Под Читу бы их или на Байкал, на открытый лед — вот позвенели бы костями!

Поразмышляв немного, в своей владивостокской игре атаман решил сделать ставку на братьев Меркуловых. Во-первых, это были богатые люди — надо полагать, братьям известно, что и он, атаман Семенов, тоже небедный — им принадлежали корабли и прииски, коптильни и магазины, отели и заводы... Значит, есть что терять, и краснюки и коминтерновцы со своими вселенскими замашками братьям — как нож в хорошо набитое пузо: все съеденное вылезет наружу. Во-вторых, умны и хитры, а раз это так, то братишки хорошо понимают, что путь у них только один — поддерживать Семенова. В-третьих, когда атаман совершит переворот и сбросит очередного князька-правителя — плевать, кто это будет, Краснощеков или Никифоров, кадет или монархист, большевик или заезжий цыган [71] , — братья будут твердо знать: в семеновском правительстве их ждут теплые кабинеты и толстые портфели. Кто же от такой перспективы откажется?

Семенов знал, как будет действовать — зиму проведет здесь, в Порт-Артуре, сделает здесь всю подготовительную работу, а весной нагрянет во Владивосток. Главное, чтобы его не подвели агенты, направленные туда. Насчет Меркуловых он был спокоен, это — верные союзники. Что касается богатства, он готов был потягаться с ними, только время это еще не наступило. Вот когда все успокоится, когда они создадут самостоятельную Дальневосточную державу, тогда он и вытащит свои капиталы из кармана и встанет в один ряд с братьями.

Итак, главная его цель на ближайшие полгода — взять власть во Владивостоке и создать отдельное государство, которое не подчинялось бы ни большевикам с их лысым пряником Лениным, ни лихим масонам-коминтерновцам, у которых нет ничего святого, ни родственникам убиенного царя с олухами и арапами, образующими свиту, больше всего на свете любящую вкусно попить и поесть, — подчинялось бы только атаману. Это главное.

И помогут в этом атаману японцы.

На кого же сейчас опираться? На русских? Да чистокровных-то русских осталось — раз-два, и обчелся. Обитают они где-нибудь на севере, около Архангельска, в поморских деревнях, да под Вологдой, в тайге, комарье кормят... Все остальные, что русскими зовутся, — давно уже не русские, а неведомая смесь, в которой какой только крови нет — и татарская, и монгольская, и немецкая, и шведская, и турецкая. Да нет, наверное, той крови, которая не влилась бы в кровь русскую.

На политическом небосклоне Владивостока сейчас маячат только два светлых человека — братья Меркуловы.

Спиридон Дионисьевич — видный адвокат и журналист, большую часть своего времени проводил в. Петербурге, потрясал тамошнее общество богатством и умными речами, считался крупнейшим специалистом по Дальнему Востоку, любил налить в ванну шампанского и искупать в нем какую-нибудь красивую женщину, завоеванную им... Атаман невольно вздохнул, другое дело — Владивосток, тут Спиридон ведет себя осторожно. Брат его Николай — также адвокат, мужик хозяйственный, очень хваткий, по части заработать будет половчее всех остальных, в том числе и старшего брата.

Меркуловы — популярные люди и не только во Владивостоке. И они люди богатые, такие не будут требовать свою долю у Семенова и прятать золото по карманам, такие сами вложат свои деньги в святое дело.

Через десять дней в каменной теснине, выводящей в небольшую уютную долинку, где стоял дом Тимофея Гавриловича, появился конный караван. Верхом на лошадях приехали двенадцать человек, одетые, как на подбор, в новенькие, совершенно негнущиеся, еще не обмятые шинели, с шашками и карабинами, под командой лихого урядника, украшенного солдатскими Георгиями; в поводу у двенадцати всадников шло одиннадцать вьючных лошадей, по одной на каждого казака, только урядник, следовавший первым, шел без «прицепа».

Старик заметил гостей, когда те были еще километра за два, выкрикнул в глубину дома:

— Кланька, будь готова! К нам кого-то несет!

Спустя некоторое время разглядев, что всадники — это казаки с желтыми лампасами на штанах, дед опустил винтовку:

— Это, Кланя, от Григория Михайлова люди, от атамана.

Вечером гости поужинали наловленными в речке ленками, а утром старик, разделив казаков на три бригады, поставил их на золотоносные места: одну бригаду — на боковой ручей, из которого целыми хлопьями выплывала слюда, две — в каменные распадки, на жилы.

Шло время.

Сидение Семенова в Порт-Артуре затягивалось, он думал, что обойдется двумя-тремя неделями, максимум месяцем, но недаром говорят, что человек предполагает, а Бог располагает: атаман пробыл в Порт-Артуре с седьмого декабря 1920 до двадцать шестого мая 1921 года. То одно у него не клеилось, то другое, то третье. Он думал, что его поддержат все казаки, откатившиеся в Приморье, но некоторые из них решили поддержать каппелевцев. Части Каппеля, который уже больше года как умер, были показательными в колчаковской армии, и при виде семеновцев каппелевцы хватались за оружие. Вот незадача-то! Под одним белым знаменем ходят, а друг друга ненавидят.

Когда атаман размышлял об этом, горло ему будто бы стискивала невидимая рука. Оставалась у атамана надежда, что Унгерн вырвется из своей Урги и подстрахует, хотя Семенов получил секретнее донесение, где говорилось, что барон увяз окончательно, но даст Бог, это не так... Во-первых, своим присутствием он сковывает красных по рукам и ногам, во-вторых, он заткнул монгольскую границу, в-третьих, красная конница — а это свои же братья казаки — собралась переметнуться на его сторону, если Унгерн уйдет, казакам переметнуться некуда будет.