К пристани причалили благополучно. Неподалеку мрачной громадиной расплывалось в черном небе здание Морского штаба, во всем здании не было ни одного огня. Площадь перед штабом, в косом свете фонарей казавшаяся какой-то мятой — сплошь в выдавлинах, в неровностях, — была безлюдна. Впрочем, безлюдной она оставалась недолго...

Один из офицеров, сопровождавших атамана, низкорослый, но плечистый, как спортсмен-гиревик, капитан, вдруг обхватил его за плечи, словно родного брата, и затянул пьяным гнусавым голосом:

— Ма-асква залатаглавая-я, звон калакалов, ца-арь-пуш-ка державная, арамат пираго-ов...

Тут Семенов увидел, что на площади появились сразу два патруля, один — многочисленный, человек девять, не меньше, правительственный, под командой прапорщика, второй — со знакомыми белыми повязками «ОМО», что означало «Особый Маньчжурский отряд», — патруль семеновцев.

Ка-анфетки-бара-аночки, словна лебеди-са-аночки, — продолжал блажить капитан, отпустил Семенова, наставил горлышко бутылки на правительственный патруль и открутил проволочную уздечку, сдерживающую пробку. Бутылка ударила туго, будто хлобыстнул маузер. Капитан вскинул бутылку, приложился к ней. Затем, шатаясь пьяно, выдвинулся вперед, закрыл своим телом атамана. — Ой вы, кони за-алетныя, — и снова отпил от бутылки. Хоть и блажил он пьяно, а глаза его, как успел заметить атаман, очень сосредоточенно и жестко следили за солдатами правительственного патруля.

Меркуловцы поначалу было направились к разгулявшемуся офицеру, но, увидев, что он не свой, а семеновед, чужой, резко свернули в сторону.

— Гимназистки румяныя, от мороза чуть пьяныя, — про-блажил гуляка хриплым, надсаженным зельем голосом и умолк. Произнес Спокойно, обращаясь только к атаману: — Извините, ваше высокопревосходительство, я вас не помял?

Оба японца, майор и полковник, дружно рассмеялись. Семенов махнул рукой:

— Пустяки!

Через полминуты на площадь выкатились три автомобиля. Семенов с неожиданным сожалением подумал о том, что не удалось ему с ревом и свистом погонять по владивостокским улицам на автомобиле, который он переправил сюда, это вызвало у него досаду, боль, еще что-то... А ведь роскошная машиненка-то! Местные обыватели дружно пораскрывалн бы рты при виде ее. Несется машина на всех парах, гудит, рявкает клаксоном, а сзади наметом идет конный конвой, подковы звонко стучат по асфальту... Кр-расота!

Теперь придется перегонять авто на новое место.

Ка-анфетки-бара-аначки, — снова на всякий случай гнусаво затянул капитан, но в следующий миг умолк — на машинах приехали свои.

Сделав широкий круг, автомобили остановились около высадившихся с катера людей. Средняя машина — громоздкая, с тяжело дышащим мотором, похожая на броневик — замерла рядом с атаманом.

— Э-хо-хо! И гульнем же мы сейчас в ресторации! — громко проорал «захмелевший» офицер, садясь в авто.

Правительственный патруль, гулко протопав сапогами вдоль стены Морского штаба, скрылся за углом.

Через несколько минут три машины, распугивая собак и сонных коз, которых тут не принято было привязывать к колам, неслись по пустынным владивостокским улицам. Прошло еще немного времени, и они миновали окраинные хибары, где жили китайцы, удравшие сюда от красных, из Хабаровска, дорога круто поползла в сопки, по днищу машины звонко защелкала галька, в окна полезли клочья тумана, похожие на папиросный дым. Свистел ветер. Семенова приятно вдавило спиной в кожаное сиденье, лопаткам сделалось горячо, будто он прислонился к печке.

Глаза смежились сами по себе, он чуть было не уснул — это был какой-то мгновенный провал в цветастый, полный звуков омут, — но он не уснул. Энергично растер костяшками пальцев виски, потом помял затылок, и сон отступил от него.

Через несколько минут дорога заструилась вниз, мимо черных, с широко раскинутыми ветвями деревьев, недобро застывших в ночи; потянуло сыростью, гниющими водорослями, солью, еще чем-то. Совсем недалеко от дороги, невидимое и неслышимое в ночи, плескалось море. Грудь Семенову сдавила секущая тоска — неужели ему так и не удастся зацепиться на земле российской, неужели — эмиграция? Как и у офицеров и генералов Вооруженных сил Юга, которыми командовал Антон Иванович Деникин. Атаман мотнул головой, усы у него протестующе дернулись и перекосились, правый полез вверх, левый — вниз. Интересно, почему левый ус все время лезет вниз? Неужели начинает слабеть сердце? Левая сторона тела стала слабее правой?

В свет фар попали грузные, обросшие мхом валуны, с грохотом пролетели мимо, в следующий миг атаман неожиданно увидел, что из темноты прямо на радиатор автомобиля накатывается светлый пенный вал. Они ехали по сырой кромке моря, по самой воде, с хрустом, будто капусту, давя крупные блестящие водоросли.

— Подъезжаем к Океанской, — объявил шофер, сутулый господни в кожаной куртке, лихо срезал колесами влажный песчаный язык, раздавил бесшумно набежавшую волну и свернул направо, прямо в море.

Вода дробью брызнула во все стороны, в следующую минуту под колесами застучал твердый настил, и машина остановилась. Из мрака выступил рослый моряк в темной накидке.

— Капитан второго ранга Чухнин! — доложился моряк.

Следом из темноты выступил Авдалович, вскинул руку к козырьку:

— Катер готов!

Около Авдаловича стоял человек с простым суховатым лицом и несколькими георгиевскими наградами на груди. В руке он держал «летучую мышь» — керосиновый фонарь.

— Зажигай, казак, фонарь, — велел ему атаман, — не бойся!