— Мешит, — ругается он на своем языке.

Он давно уже забросил религию предков, но сейчас инстинктивно начинает бормотать древние еврейские молитвы, призванные отогнать злого духа…

Где-то неподалеку Моника садится в трамвай, ощупывает банкноты через ткань. Проблема оплаты за учебу решилась практически сама. Ну вот… родились другие. Но они знают. Они боятся. А человек, который очень чего-то боится, может стать безрассудным.

Постепенно она успокаивается. В Кракове более миллиона жителей. Ее не найдут. Впрочем, они наверняка и не станут искать. Храбрые и сильные они только в своем квартале.

В конце концов, девушка легонько усмехается. Вот что значит злая слава. За нее следует благодарить всем графоманам, создающим бульварное чтиво…

— Забота о всестороннем физическом и умственном развитии — это основной признак разумного существа, — звучит в спортивном зале голос преподавательницы.

Ученицы терпеливо стоят и слушают. Их любимая пани преподаватель способна иногда двигать подобные речи. Тут нужно лишь поддакивать и чуточку переждать….

— Вы только поглядите на себя, — голос переполнен упреком. — Стадо перекормленных гусынь. Горбитесь, ноги ставите криво, все девичьи прелести псу под хвост… Вот поглядите на свою одноклассницу…

Ей не надо говорить: на какую. Молодая сербка стоит вытянувшись, будто тростинка. Стопы стоят идеально ровно. Слушая преподавательницу, она немного склонила голову. При этом ее поза совершенно естественная. Как обычно. Мешковатые штаны от тренировочного костюма маскируют ноги, зато сегодня на ней футболка с коротким рукавом. Руки и плечи тверды, кожа опалена солнцем. Они загорели гораздо сильнее, чем лицо. Возле запястья небольшой шрам.

Станислава окидывает учениц полным неодобрения взглядом.

— Ладно, — спокойно продолжает она. — Начнем снова с отжиманий.

Моника опирает ладони об пол. Ее руки кажутся тонкими и слабыми, но так только кажется. Девушка готова сразиться с преподавателем.

Все остальные девчонки в течение недели в выходные никак не тренировались, хотя преподавательница задавала это. Вновь половина отпадает при пятом отжимании. Десять, двенадцать, и вот остаются двое: учительница и сербка. Тридцать, сорок… Пятьдесят… По лицу девушки начинают стекать крупные капли пота.

— Достаточно, — Станислава поднимается. — Не станем терять целый урок, — она тоже запыхалась. Тридцать приседаний. И мигом.

В ответ раздается всеобщий стон…

Длинный перерыв длится полчаса. Этого достаточно, чтобы ученицы пообедали. И даже слишком много времени на то, чтобы поупражняться в выпадах саблей. Станислава подходит к делу с запалом. Вокруг цели она выстроила сложную конструкцию из лавок, стульев и лавочек. Сейчас умело скачет по пружинящим доскам. Выпады, обманные движения, защиты… Баторовка [43] лежит в руке идеально. Несмотря на нестабильное основание, Станислава идеально удерживает равновесие, ей не нужно глядеть под ноги, чтобы безошибочно находить места, от которых можно отпрыгнуть. Немногочисленные специалисты, которые были бы в состоянии оценить ее искусство, наверняка бы терли сейчас глаза от изумления. Да, умение постепенно восстанавливается. Венгерский клинок уже три сотни лет не пил людской крови, и остается надеяться на то, что так уже и останется. А вот дубовый брус пострадал сильно. Еще пара тренировок, и нужно будет где-нибудь доставать новую колоду.

Звонок будильника. Пятнадцать минут прошло. Замести щепки, смыть с себя пот и усталость. И сразу же потом нужно бежать на уроки… А жаль. Станислава быстро демонтирует помехи. Деревянная колода и сабля, завернутая в платье, прячутся в шкафчике. Ключ в карман и бегом под душ. Преподавательница забегает в раздевалку для девушек. Три девицы сидят в уголке, списывают домашнее задание. Стася выгоняет их и запирает дверь на шпингалет.

В душевой темно, сгорела последняя лампочка. Но расположение помещений известно ей довольно хорошо. Хватит и того света, что попадает из раздевалки. Нужно только подложить что-то под двери, чтобы не захлопнулись. С полотенцем на плече девушка ныряет в сырой полумрак. В воздухе висит липкий пар. Волосы высохнуть не успеют, впрочем, особого значения это и не имеет. Сейчас тепло, сами высохнут.

В нос шибает запах косметических средств, мокрого цемента, цвели. Стася становится под душ и запускает ледово-холодную воду. По обнаженной спине пробегает дрожь. Внезапно вспомнилась турецкая баня. Хотя минуло столько времени, она до сих пор помнит цветастые плитки. Тогда баня казалась безопасным убежищем, где в темноте можно было выплакать все свои печали. Неужели и вправду прошло четыреста лет? Память и воображение сплетаются в единое целое. Шорох льющейся воды и капание слез молоденькой рабыни…

Подобного типа места ассоциируются с того времени с чем-то нехорошим, хотя сама она и любит помокнуть под душем. Стася прикрывает глаза. Время замедлило свой бег. Невыразительные тени и воспоминания… Тогда она стояла под ручейком теплой воды, приложив острую дамасскую сталь к запястью. Вспомнилось, как родилась ярость. Она подросла, за несколько минут девочка превратилась в женщину. Женщину с Кресов, шляхтянку. Гордую, жесткую, вольную…

А потом… Взгляд, переполненный бескрайним изумлением, и кровь, пятнающая мрамор и смываемая водой…. Что, не ожидал, скотина жирная. Нож, украденный с мыслью о себе самой, пробил сердце самого султана. Первая смерть, удар, нанесенный в отчаянии, из ненависти. Он никак не ожидал, только потому и удалось… Лишь после этого пришел полный покой.