— От того, что будешь смотреть на небо, сорняки сами не вылезут, — весело крикнул почтальон Джим, опуская велосипед на землю на дороге, чтобы занести ей почту.

— Конечно, не вылезут, — с улыбкой сожаления сказала Хонор, обрадованная, что ее отвлекли от мрачных мыслей. Джим ей нравился. Ему было шестьдесят семь лет, и у него была копна седых волос и самые кривые ноги, которые она когда-либо видела. Он сражался в Первой мировой войне, и хотя его здоровье оставляло желать лучшего, он заступил на место почтальона вместо сына, которого призвали в армию. Он сказал, что от этого чувствует себя нужным и физическая нагрузка полезна для него. — Но сорняки могут подождать еще, если выпьешь чашечку чая.

— Я надеялся, что ты предложишь, у меня пересохло в горле, — признался он. — И сегодня твой день. Красный день календаря. Сдается, это письмо от твоей внучки. На нем лондонский штемпель.

Джим уселся на скамью у двери, пока Хонор зашла в дом сделать чаю. Ожидая, пока закипит чайник, она быстро пробежала письмо глазами.

«Дорогая бабушка!

У меня мало новостей, здесь пока что достаточно тихо, только безотлагательные случаи, потому что остальных высылают из Лондона. Все палаты на верхнем этаже закрыты, а в цокольном этаже оборудовали новые из соображений безопасности на случай воздушного налета. Я приспособилась вязать в ночную смену, потому что работы мало, и почти закончила спинку кофты. Ужасно, что Париж взяли немцы, правда? Я иногда думаю: а смогут ли наши мужчины действительно их остановить?

Как бы мне хотелось поехать домой в отпуск. В Лондоне ужасно летом, и еда здесь кошмарная. Я предполагаю, что с едой станет намного хуже еще до того, как кончится война, потому что сейчас категорически не хватает почти всего.

Я не раз ходила на танцы с Джоан и несколькими другими медсестрами в последнее время. Забавно, как люди настроены веселиться еще больше, чем они это делали в мирное время. Можно подумать, что все они напуганы и подавлены. Но в Вест-Энде по-настоящему весело по вечерам, несмотря на затемнение, хот «Эрос» заколотили досками. Мы однажды остались там допоздна, и на улице тьма, хоть глаз выколи. Но от этого люди еще больше разговаривают друг с другом и помогают друг другу. А как мне надоело таскать противогазовую маску за собой!

В Лондон сейчас вернулось еще больше детей, я считаю, что со стороны матерей было безрассудством вернуть их, как бы они ни скучали по ним. В прошлую ночь я первый раз в жизни помогала при родах с кесаревым сечением, у матери были схватки дома два дня, пока в конце концов соседи не вызвали «скорую». Это было невероятным зрелищем, и после этого меня еще больше заинтересовало акушерство. С ребенком, маленьким мальчиком, было все отлично, но матери все еще неважно. Ее муж в армии, и ей нужно заботиться еще о троих детях. Некоторым женщинам приходится очень тяжело, правда?

Боюсь, у меня нет других новостей. Так мало пациентов, нам просто скучно. Как Великан? Я так рада, что он теперь у тебя есть, если на тебя с неба упадет немец, я уверена, что он разорвет его на куски, защищая тебя!

Позаботься о себе и не перенапрягайся, выращивая овощи. Просто подлизывайся к кроликам, чтобы у них было больше малышей. Обними за меня Дымку и погладь Великана. Береги себя.

Люблю,

Адель».

Хонор улыбнулась и засунула письмо в карман передника, чтобы позже перечитать его. Она очень беспокоилась за Адель, но каждый раз, когда приходило письмо, ей на время становилось легче.

В полдень, как раз когда Хонор пропалывала огород, в Лондоне Роуз привстала с кровати, чтобы дотянуться до сигареты.

— Черт, — пробормотала она, обнаружив, что пачка пуста, и повалилась обратно на подушки.

Прошел год и пять месяцев с тех пор, как она получила тысячу фунтов от Майлса Бэйли, и в тот момент она думала, что устроила свою жизнь. Но потом разразилась война, и ее планы расстроились.

Какое-то время все было так хорошо, ей даже не хотелось много пить. Последовав совету одного бизнесмена, часто обедавшего в ресторане, где Роуз работала, она купила очень дешевый дом с восемью комнатами в Хаммерсмите. Он сказал, что она сможет иметь больше денег, если будет сдавать комнаты. Это показалось ей хорошим советом, и хотя она с большим трудом нашла водопроводчика, чтобы сделать еще одну кухню и ванную для жильцов, она в конце концов сделала их и обставила.

Роуз обходила магазины подержанных вещей и торговалась за стоимость предметов, которые хотела купить, и как только собрала все, она впервые в своей жизни почувствовала, что куда-то продвинулась.

Было блаженством иметь свой собственный дом, ванную, которая принадлежала только ей, и достаточно денег, чтобы тратить и на одежду, духи и походы в парикмахерскую. Первые жильцы же были идеальными. Две семейные пары в двух больших комнатах и два пожилых бизнесмена в двух меньших. Все они аккуратно платили аренду каждую неделю, женщины убирали их комнаты, кухню и ванную. Бизнесмены уезжали домой к женам на выходные и даже не пользовались кухней.

В доме была совершенная гармония и покой — самым большим шумом, который Роуз слышала, был смех и болтовня двух сшей, которые успели подружиться. Роуз наивно полагала, что все они останутся здесь навсегда — у двоих пожилых мужчин уже прошел возраст для призыва, один из молодых людей был пожарным, а второй был занят где-то на гражданской службе, что освобождало его от армии. Но Роуз не учла, что начало войны затронет и гражданское население.