Шрифт:
— Нет, вы не тот… И шутить так не советую, молодой человек, — обиделся Николай Михайлович, хотя ожидал приезда из Москвы представителя Комитета: несколько дней назад его вызывали в управление милиции и сообщили там радостную весть — установлено местопребывание его сына Сергея и что вскоре возможна их встреча.
— Константин Федотович не шутит. Константин Федотович понимает, что делает.
— Понимает ли?
— Понимает.
— Ну а дальше что?
— А у вас, Николай Михайлович, сердечко не пошаливает?
— Эх ты, Рыжик! — усмехнулся Шумилов: парень начинал нравиться ему. — Кто тебя послал?
— Никто. Я сам К. Синявкин. Понимаете, Синявкин из Комитета.
— Погоди, погоди… Может, ты к чему-то меня готовишь? Ты верно К. Синявкин? — Шумилов вскочил. Старенькая скамеечка, на которой он сидел, с грохотом отлетела в сторону. — Говори, Сергей нашелся? — Он цепко схватил Синявкина за манишку. — Говори, Константин Федотыч! — Но тут же погасил вспышку, поставил на место скамейку: — Садись, гостем будешь…
— Я постою…
— Садись… Я не из тех, кто теряет самообладание. Давай, давай, рассказывай: жив или?..
— Жив, Николай Михайлович, жив… Только вы успокойтесь… И за грудки не надо…
Синявкин поднял оторванную пуговицу, повертел ее в руке и решился:
— Вот копия перевода заметки из одной иностранной газеты. Прочитайте.
Шумилов пробежал взглядом:
«Вчера на одном участке нашей границы с СССР стража обнаружила двух неизвестных юношей. Им было приказано остановиться. Но они не подчинились пограничной страже… Раненый перед своей кончиной успел сообщить, что его напарника зовут Сергеем Николаевичем Шумиловым…»
— Синявкин, Костя, это мой, наш Сережа. Сережа, — повторил он шепотом и опустился на землю у ног Синявкина. — Костя, ты не беспокойся, я мужчина, просто так посижу… Чертенок, весь в отца, бежал. Это он, он!..
Во взгляде Шумилова дворик вдруг раздвинулся, и перед ним будто наяву возникла застава: серое кирпичное здание — четыре окна в сторону реки, четыре к ветряной мельнице, издали похожей на матрешку с машущими руками. Сережа родился на заставе, за тем крайним окном, которое наполовину зашторено голубой занавеской. Из этого окна он впервые осознанно увидел ветряк: «Папа, я хочу построить мельницу». И он строил ее. Пружину от старых ходиков приспособил. Ключиком заводил, она, гремя, некоторое время быстро-быстро крутила крыльями. Играл с Анютой в дозоры и секреты. «Папа, я умею по-правдашнему отдавать приказ на охрану и оборону государственной границы СССР». Анюта у него была единственным подчиненным ему пограничником.
Вот и все, что осталось в памяти о Сереже. Нет, еще фотография… Она висит на простенке в позолоченной рамке над кроватью жены. Снят с портфельчиком в руках этаким счастливчиком: «Ну, Анюта, теперь и я буду читать книжки». Он шел в первый класс. А через год эта бомбежка, внезапная и беспощадная…
— Костя, что ж ты еще скажешь мне?..
— Стихи почитаю…
— Читай…
— «Слушай папу, слушай маму И Анюту тоже… Двойки, тройки получать Не к лицу Сереже».— Это лейтенант Сидоренко написал, мой зам по боевой подготовке. Все гирями упражнялся, до армии в цирке выступал. Потом его отозвали с заставы. Откуда ты знаешь эти стихи? Сидоренко, как мне известно, погиб еще в сорок втором…
— Работаете где, Николай Михайлович?
— В городском тире. Да что ты о работе, скажи, откуда знаешь эти стихи? Не мучь, Костя, выкладывай сразу все. — Шумилов, еще сидя, взглянул на Синявкина. — Ну говори, говори…
— От сына вашего…
— Ты его видел? Где он? — Шумилов вскочил и побежал к калитке.
— Постойте, Николай Михайлович… Не все сразу…
— Он там, за калиткой?
— Да. Но пока не надо… Я знаю, ваша жена, Любовь Ивановна, больна, у нее плохое сердце… Давайте подумаем, как нам поступить… Вы понимаете меня?
«Ах, К. Синявкин, К. Синявкин… Ты и это предусмотрел. А ведь я тебя материл за сухие ответы. Ой и ругал! А ты вот каким хорошим парнем оказался… Константин Федотович». Шумилов прислонился спиной к калитке и никак не мог оторвать взгляда от Синявкина, все смотрел и смотрел на него, продолжая в душе восторгаться этим парнем. Он стоял долго, неподвижно, словно окаменел.
Синявкин сказал:
— Я увезу Сергея в гостиницу, а вы подготовьте Любовь Ивановну к встрече с сыном. Синявкин знает, что делать. Согласны?
— Пусть будет по-твоему. Я поверил тебе, Костя…
А сердце требовало свое. Оно билось гулко, как там, в поселке Аджи-Мушкай, когда он снимал со Стенбека китель и брюки, чтобы переодеться и бежать. На лице его выступил пот. «Он тут, рядом, в двух шагах… Сережа…» Чтобы не вскрикнуть, он сильнее сжал челюсти, а руки, дрожа и подергиваясь, все тянулись и тянулись к дверной скобе, и не было никаких сил их удержать…