— Хорошо. Папа собирается повезти меня в катакомбы, в пути я и поговорю. Согласится.

Он любил завтракать в кухне, и Любовь Ивановна знала почему: из окна кухни видна калитка соседского двора. Как только Фрося покажется, он заспешит к ней. Самурайка вскружила ему голову, но это еще ничего, дивчина она видная, слюбятся по-настоящему — будет хорошо, но Фрося заразила его своим цирком, и теперь он мечтает стать наездником: «Алле-е! Оп-па-а, оп-па-а!»

— Ну какой из тебя наездник, — сказала Любовь Ивановна таким тоном, чтобы он не обиделся. — Шел бы ты в вечернюю школу, окончил бы десятилетку — и в институт.

— Вчера был в военкомате. Спросили: «Паспорт получил?» Получил, говорю. «Готовься, говорят. На следующий год в армию возьмем». Если в цирк попаду, броня мне обеспечена.

— Армия только на пользу…

— Не-ет. — Рот его раскрылся, и она вздрогнула: кукушонок не выходил у нее из головы. «Боже, до чего же дурной сон!»

— Не-ет, мама… Я же говорил, в приюте нас здорово дрессировали по верховой езде. За малейшую ошибку: «Мери, плетка драть буду!» И еще как пороли…

— Не надо, не надо об этом… Я не против цирка, если по душе — иди.

С улицы послышался резкий свист.

Любовь Ивановна улыбнулась:

— Иди, зовет.

Он поднялся. Стоя у стола, о чем-то задумался. Брови, чуть приподнятый нос, мягкие линии губ так напоминали семилетнего Сережу, что она невольно затрепетала в душе.

— Иди, иди, сердитка ты эдакий.

Он бросился к ней и, поцеловав в щеку, произнес:

— Мама, все будет в ажуре. Гуд бай!

— К обеду вернешься?

В ответ он помахал двадцатипятирублевкой и закрыл за собой дверь.

Деньги дал ему Николай Михайлович. «Отец, отец, как бы мы его не испортили деньгами», — призадумалась Любовь Ивановна. Кукушонок опять представился с открытым зевом, а маленькая головка птички в клюве кукушонка, хвостик подергивается от счастья кормления детеныша. «А свои-то лежат, выброшенные из гнезда. Разбились… Кормит чужого, не зная о том».

— Фу-ты, привязался этот сон!

— Ари! Дзин, дзи-ин…

Мальчишка улыбается. Конечно, он улыбается потому, что Сергей за эти два месяца сумел постичь много слов, фраз и предложений, и теперь они понимают друг друга.

Ари — это пчела, так зовут мальчишку. Теперь не то, что было там, в зимней избушке чабанов, когда они изъяснялись больше жестами, хотя Ари знал десятка два русских слов.

— Алмэк! — Сергею нравится, что Ари так называет его: алмэк — это брат.

— Хорошо, хорошо, алмэк Ари…

— Хорьёшо, хорьёшо, алмэк Серга…

Теперь вроде бы и хорошо… У Ари на окраине небольшого города, среди жалких лачужек, свой дом — хатенка, по оконце вошедшая в землю и покрытая старыми кусками толя. Собственно, эта развалюшка принадлежит не ему, а старшему брату Али Махамеду, который работает в столичном городе дворником. Уезжая три года назад в столицу, Али определил его подпаском в горные пастбища. Чабан, у которого работал Ари, оказался на редкость жестоким и хитрым. Он быстро выдвинулся: хозяин пастбищ сделал его своим помощником по водным источникам. А тот в свою очередь прибрал к рукам Ари, назначил его водоносом.

— Хорьёшо!.. Сенден рэзи олсун… [1]

В зарослях, когда убежал Венке, Ари долго не решался приблизиться к Сергею. Его лицо выражало доверчивость и боязнь.

— Аллах!.. Аллах! — шептал он, скаля белозубый рот.

— Иди сюда. Не бойся. Я твоему господину еще покажу, как издеваться над людьми. Иди, иди.

— Америкел?

Сергей понял: мальчишка принимает его за американца.

— Нет! — тряхнул он головой.

— Элдетмак… [2]

Не зная этого слова, Сергей опять сказал:

— Нет!

— Элмен? Немес?

И все же мальчишка подполз.

— Аллах! Аллах! — глядел Ари на Сергея как на бога. Когда стемнело, он взял его за руку и, что-то умоляюще шепча, повел к избушке. Утром Ари отыскал в избушке кусок брынзы и лепешку, завернутые в тряпицу. Целый день он, что-то лопоча, взволнованно и горячо жестикулируя, пытался объяснить Сергею. Наконец Сергей догадался: в горах кого-то ищут и оставаться им здесь опасно, необходимо отсюда уйти. Но куда? Ари, показывая на себя и на Сергея, шептал: «Эркедэч… эркедэч… товарьич… алмэк Ари» — и тыкал в грудь Сергею. Товарищ!.. И Сергей доверился: «Наверное, не подведет». Хотел сказать, что он, Сергей, — русский, но не посмел, лишь качнул головой: «Согласен, веди».

А вести-то пришлось двое суток — так труден был путь в город, шли только ночью, днем, скрываясь от людей, отлеживались в придорожных кустарниках.

Ари только что вернулся с базара, принес еды. У него сильно набрякли уши, сизые пятна на них: видно, досталось ему на базаре.

— Алмэк Ари, ты больше не будешь воровать. У меня есть деньги, вот, смотри. — Сергей вытащил из-за пазухи сверток, в котором он хранил деньги, оставленные ему Венке. — Видишь сколько!

— Денга! Америкел? — отшатнулся Ари.