Анкер. Да, да, это правда!

Юхан Сверд. А какая это будет война? Кто останется цел? Кто будет уничтожен? Обе стороны — и хозяева и рабочие. К тем же результатам можно прийти с меньшей затратой сил: пусть все сидят по домам — и фабриканты и рабочие — и только пошлют кого-нибудь в назначенный час поджечь и взорвать все, чем они владеют, чтобы пожар запылал вовсю и охватил весь город, в котором они жили, и обессилил страну, для которой они работали!

(Возгласы невольного одобрения.)

Му. Скажите это рабочим!

Юхан Сверд. Обеим сторонам следует сказать, что они летят вверх тормашками в пропасть! Положение становится невероятным! Противоестественным! Вероятно, это унаследованный слепой инстинкт, родственный тому инстинкту, который имеет величие и поэзию в «сверхъестественном». Но я скажу вам, что придет такой день, когда люди поймут, что величие и поэзия заключаются именно в естественном и реально возможном, каким бы скромным оно ни выглядело, а не в космическом начале, в какой бы форме это начало ни выступало — от самого древнего мифа о солнце до недавней проповеди на эту тему. Если обе стороны не будут удаляться от непосредственной действительности, что они откроют? Они поймут, что враг, ищущий погибели тех и других, находится вне их; мы усиливаем его, ослабляя друг друга; тем самым он начинает все более безраздельно властвовать над нами. Я имею в виду капитал.

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

Юхан Сверд. Высокочтимые слушатели! А почему же, скажите на милость, я не должен упоминать о капитале? Ведь мы же все знаем, что в нашей еще молодой промышленности большинство пользуется заемными капиталами и с великой радостью освободилось бы от этой зависимости, но капитал…

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

Юхан Сверд (тем же тоном). А почему же? Разве это святыня?

(Смех.)

My. Я совершенно согласен, что бесцельные и бесконечные жалобы на капитал…

Юхан Сверд (несмотря на то, что My продолжает говорить)…жалобы на капитал?

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

(Взрыв смеха.)

Юхан Сверд. Господин председатель! Неужели вы не можете прекратить эти бессмысленные выкрики?

(Холгер не обращает на его слова никакого внимания. Смех, выкрики: «Браво!»)

Я констатирую, что здесь нет свободы слова! Я утверждаю, что ни председатель, ни само собрание не предоставляют ораторам свободу слова!

(Крики: «Слушайте! Слушайте!» Смех.)

Я предвидел это заранее и поэтому пригласил стенографа. После его слов начинается настоящая буря.

Все (кричат). Это не разрешается! Собрание тайное! Здесь ничего не разрешается записывать!

Юхан Сверд. Если нарушается свобода прений, приходится обращаться к гласности.

(Кричит во весь голос.)

Я принес с собой и микрофон.

(Спускается с трибуны, посмеиваясь, держа портфель под мышкой.)

Все (кричат). Мефистофель! Шарлатан! Этого от него можно было ожидать! А вы еще разговариваете о свободе!

Холгер (перекрикивая шум голосов). Слово имеет господин Кетил!

(Крики: «браво!», рукоплескания. Кетил долгое время стоял позади; обращается к Юхану Сверду, который собирается покинуть собрание в сопровождении двух человек, один из них несет ящик.)

Кетил (к Юхану Сверлу). Вы уходите?

Юхан Сверд (весело). Да.

Кетил. Но я хотел в своем выступлении ответить именно вам.

Юхан Сверд. В зале остается немало слушателей, которые получат от этого полное удовольствие.

(Раскланивается и уходит.)

(Многие провожают его смехом.)

Кетил (поднимается на трибуну). Мы с вами только что слышали, как будет ужасно, если мы сделаем то, что рабочие сделали уже давно.

Многие голоса. Слушайте! Слушайте!

Кетил. Мы уже давно слышали и знали, что мы не смеем ничего предпринять первыми против рабочих. Но о том, что мы не имеем права сделать даже то, что они уже сделали, — этого мы еще не слыхали. Это что-то совсем новое!

(Всеобщее веселое оживление.)

Наше дело только повиноваться рабочим. Все прочее — чрезвычайно опасно! Итак, повысим их заработную плату, чтобы они больше пьянствовали!

(Смех и восклицания: «Слушайте! слушайте!»)