— Поппи, я должен спросить. Что-то случилось, из-за чего ты пришла в церковь? Ты ходила в неё в детстве и теперь решила вернуться?

— Что?

— Это выглядит так… — я подбирал правильные слова, пытаясь выразить, насколько хорошо воспринимаю её интерес. — Думаю, это изумительно, что ты бросилась в омут с головой. Просто не каждый готов на такое.

— Это ощущается более последовательно с моей стороны, — сказала она, когда мы вышли на улицу. Я соблюдал безопасное расстояние между нами, пока мы спускались по каменной лестнице с холма, на котором примостилась церковь. — Мою семью нельзя назвать религиозной — на самом деле никто из наших знакомых не был верующим. Думаю, они всегда относились с сомнением к этому, как и ко всему, что могло вызвать в людях такое рвение, считали это в лучшем случае неловким. Опасным в худшем. Полагаю, я всегда была немного более открытой ко всему. В колледже я ходила со своей подругой в её буддийский храм почти каждую неделю и на Гаити работала бок о бок с миссионерами. Но всего этого не было до того дня, когда я пришла на исповедь и стремилась к чему-то такому только для себя.

— Что заставило тебя вернуться назад после?

Она запнулась:

— Ты.

Я переваривал информацию, пока мы не достигли нижней части лестницы и не пошли к лесопарку, находящемуся между церковью и её домом. Это было освещённое фонарями и лунным светом место. Я прочистил горло, гадая, изменит ли мой вопрос что-то, но всё же решил задать его:

— Я в качестве священника? Или я в качестве мужчины?

— И то и другое. Думаю, всё слишком запутанно.

Теперь мы шли молча — рядом, но не вместе — наши мысли были заняты красотой того момента в святилище и тем, каково целоваться, пока наши души полыхают в огне.

Блядь. Всё это запутало и меня тоже, за исключением той части беспорядка, начавшей уменьшаться и разъясняться, но я беспокоился, что на самом деле всё было наоборот, что я забывал то, о чём обязан помнить.

Как о моём обещании стать лучше.

— Я хочу держать тебя за руку прямо сейчас, — резко сказал я. — Хочу обвить своей рукой твою талию и прижать ближе к себе.

— Но ты не можешь, — тихо произнесла она. — Кто-то может наблюдать.

Мы были в саду позади её дома.

— Я не знаю, что делать дальше, — ответил я честно. — Я просто…

У меня буквально не было слов. Я понятия не имел, что мне делать, чтобы объяснить, какие чувства к ней питаю, что думаю по поводу своей службы и обязанностей и по поводу готовности отказаться от всего лишь потому, что хочу поцеловать её снова. Я хотел держать её чёртову руку в этом вечернем парке.

Она посмотрела на звёзды.

— Я тоже желаю, чтобы ты мог держать мою руку, — она вновь вздрогнула, и я мог видеть, как от вечерней прохлады напряглись её соски; твёрдые, маленькие вершинки так и просили, чтобы их пососали.

Сладкие чувства прошлых нескольких минут начинали сливаться с другими: низменные чувства устремились к моему тазу. Потребовалась каждая унция моего самообладания, чтобы не прижать её к забору и снова не поцеловать, рывком не сорвать с неё штаны и не трахнуть её прямо на улице, где каждый мог увидеть.

— Я хочу увидеться с тобой снова, — сказал я тихим голосом. Тут не было никакого ошибочного смысла, и она сдвинулась, сжимая свои бёдра вместе.

— Это… Я хочу сказать, должны ли мы…

— Не думаю, что меня это больше волнует, — ответил я.

— Как и меня, — прошептала она.

— Завтра.

Она покачала головой.

— Мне нужно поехать в Канзас-Сити по кое-каким делам клуба: мы переходим на новую бухгалтерскую программу. Но я вернусь в четверг вечером.

Хотелось громко застонать, но мне удалось сдержаться.

— Это же три дня, если считать этот, — сказал я.

Она положила пальцы на защёлку задних ворот.

— Проходи, — произнесла Поппи. — Давай немного повеселимся этой ночью.

— Уже поздно, — ответил я. — И мне нужно больше времени на то, что я задумал.

Она медленно выдохнула, и её красные губы приоткрылись, показывая мне эти два передних зуба и крошечный проблеск языка за ними.

Я оглянулся, чтобы убедиться, что мы были действительно одни, а затем схватил её за руку, открыл защёлку и потянул Поппи в сад. Прижал её к заросшей решётке, затем развернул так, чтобы её попка упиралась в мою эрекцию. Положил одну руку на её рот, а второй расстегнул её джинсы.

— Три дня слишком долго, — сказал я ей на ушко. — Я просто хочу быть уверен, что у тебя не будет проблем с этим.

После я скользнул своими пальцами вниз по её животу, забираясь под её шёлковые трусики. Она простонала в мою руку.

— Шшш, — произнёс я. — Будь хорошей девочкой, и я дам тебе то, чего ты так жаждешь.

Она заскулила в ответ.

Боже, я любил её киску. Я никогда не чувствовал ничего мягче, чем кожа у неё между ног, и — блядь — она была такой влажной. Настолько мокрой, что я действительно мог стянуть эти джинсы и взять то, что так желал, прямо здесь, прямо сейчас. Но нет. Она заслуживает лучшего.