— Я, наверное, вообще не пойду, — сказал он Любе.

— Если вы из-за маскарадного костюма, — сказала Люба (она продолжала говорить ему «вы»), — то можно пойти и без него. Вы у нас и так персонаж экзотический.

Начало карнавала назначено было на десять вечера, но уже за час до того по вестибюлю кинотеатра «Космос» с важным видом прохаживались в шубах, тулупах и валенках разные интересные личности, загримированные головы которых существовали как бы отдельно от шуб и тулупов. Тут были: император Николай Второй в вырезанной из картона короне (поскольку никакой другой отличительной царской приметы бывший директор музея Антиппов придумать не смог); генералиссимус Сталин с трубкой; трое лысых, ходивших гуськом, друг за другом: один, судя по старательному прищуру, — Ильич, другой — с початком кукурузы в руке — Никита, третий — с грубо намалеванным на лысине пятном — Горбачев. Соревновались усами Чапаев в папахе и Буденный с саблей. Причем и сабля, и папаха были настоящие, взятые заядлым рыбаком Колей для себя и друга своего Санька у родного деда Кости.

Сам дед Костя, которому через пару часов должно было исполниться сто лет, находился туг же. Бывший главный архитектор города Хорошевский усаживал его на сцене в позе того самого памятника, который ему — по независящим от него причинам, как-то: отсутствие воды и тепла — так и не удалось изваять. Столетний дед Костя оказался на удивление понятливым, принял ту позу, которую именно хотел архитектор, и сидел в ней неподвижно, дремля, что было для него делом, в общем, привычным.

По вестибюлю прохаживался также молодой человек в толстой куртке и выкрашенном серебрянкой шлеме, на котором было написано, видимо для тех, кто забыл или не догадается: «Гагарин». Стоял, прислонившись к окну, кудрявый блондин в телогрейке с томиком Есенина в руках, а рядом подпрыгивал с мячом человек в ушанке и во вратарских перчатках с нашитыми на них инициалами «Л.Я.». Попадались на глаза и литературные герои. В углу зала сидел некто в длинном черном пальто с жирным черным котом, свесившимся с его шеи вместо воротника и поблескивавшим зеленым глазом, — надо понимать, Воланд; покачивала бедрами и коромыслом, перекинутым через плечо, Аксинья в коротком полушубке, а между публикой шастал в кепке, полосатом шарфе и высоких валенках Остап Бендер, норовивший притереться к карманам гостей. Многие из участников маскарада держали в руках свечки, так что в вестибюле было, в общем, светло, а на загримированных лицах блуждали хаотические тени, придававшие им загадочности и театральности. Кроме практической цели освещения вестибюля, держание свечек в руках должно было, по замыслу Тюдчева, символизировать акт прощания с XX веком.

— Прошу внимания, господа! — сказал писатель-фантаст, взявший на себя функции распорядителя карнавала. — Сейчас мы проведем первый конкурс — на лучший маскарадный костюм. Прошу всех подойти поближе и повернуться лицом к сцене, чтобы члены жюри могли по достоинству оценить каждого.

Члены жюри, они же члены «Комитета-2000», стали пристально вглядываться в зал, при этом время от времени улыбались, толкали друг друга локтями, а иногда и показывали на кого-нибудь пальцем. Наконец, было отобрано десять лучших и они приглашены на сцену. Теперь предстояло всем залом выбрать из них троих, а потом и одного. Для этого отобранные должны были пройтись по сцене и что-нибудь сказать как бы от имени своего персонажа. У кого получится наиболее достоверно, тот и победитель.

Персонажи стали прохаживаться вокруг живого памятника и, подходя к краю сцены, бросать в зал отдельные слова и целые фразы.

— Великая Октябрьская революция, о необходимости которой…

— Поехали!

— Главное — начать и углубить!

— Я за тот Интернационал, в котором…

— А может, тебе еще ключи от квартиры, где деньги лежат?

— Квартирный вопрос их испортил…

— Шта-а?

Публика покатывалась со смеху.

Тем временем в вестибюле появился Дед Мороз. Он вытащил на середину большой, но, по-видимому, легкий мешок, на котором было написано: «Подарки».

— Ну-ка, Дедушка Мороз, что ты нынче нам принес? — игриво спросила Снегурочка голосом Антонины Васильевны.

— Я вам денежки принес за работу за декабрь! — сказал Дед Мороз голосом Христофора Ивановича и тут же добавил: — Шутка!

Он открыл мешок и стал вынимать из него разноцветные бумажки. На каждой бумажке были написаны какие-нибудь слова, Дед Мороз громко их зачитывал и вручал кому-нибудь из вставших в круг гостей.

— Списание долгов по квартплате за 1998 год. Кому?

— Мне, мне! — протягивалось к нему сразу несколько рук, Дед Мороз отдавал разрисованную снежинками бумажку и лез в мешок за следующей.

— Освобождение от натурального налога сроком на один квартал!

— Мне! Мне!

— Охотничья лицензия на зимний сезон 2000 года! Льготная!

— Ого! Мне! Нет, мне! Сюда давайте!

— Плацкартный билет до Москвы!

— Мне-е-е! — не своим голосом заорал кто-то.

Все обернулись и увидели входящего в вестибюль Гогу-Гошу.

— Новогодняя шутка! — виноватым голосом сказал Дед Мороз.

Все засмеялись, а какой-то мужик подошел к Гоге-Гоше вплотную, дернул за подбородок и сказал:

— Ты смотри, не снимается, ты что, прямо к морде приклеил, что ли?

Потом обернулся в сторону жюри и крикнул:

— Эй! Вот кому первый приз! У него маска живая! Видать, импортная!

В эту минуту снаружи послышался странный, быстро нарастающий шум. Все повернулись к двери, она сама собой распахнулась под сильным порывом ветра. Одни кинулись на улицу посмотреть, что там происходит, другие, напротив, отпрянули к сцене, и одна женщина в парике и шляпе Аллы Пугачевой сказала низким прокуренным голосом:

— Ну, все. Звездец.

На пороге кинотеатра «Космос» стояли, задрав головы вверх, Гога-Гоша, Татьяна Ларина с перекинутой на грудь косой, зам мэра Козлов с бровями Брежнева, другой зам, Нетерпыщев, с усами Сталина, начальник депхаоса Бесфамильный в фуражке а ля Штирлиц и начальник милиции Надыкта в костюме капитана Жеглова. Позади, в дверях напирала массовка. Прямо на них надвигалось с | неба что-то темное, неразличимой формы, с беспорядочно мигающими огнями, и это «что-то» поднимало внизу такой вихрь, что с участников новогоднего маскарада вмиг слетели все маски и накладные брови, а сами они еле-еле удерживались на ногах.