Одним словом, вся эта история заслуживала выяснения. Сервлий, почувствовавший себя в своей стихии, оживился. Вполне возможно, что здесь, на Руси, которая была для Сервлия всего лишь краем изгнания, труд его жизни, заключавшийся в раскрытии ересей, не только продолжится, но и вступит в самую важную свою стадию.

Амадео вышел из бани розовый, помолодевший, в порыжевшей чистой сутане. Он посмотрел своими маленькими серыми глазами на Сервлия, на тетрадь, снова на Сервлия и спросил:

– Так ты идешь со мной?

– Иду, - ответил Сервлий. А что ему оставалось? Кроме "голоса" безумного (безумного ли?) Амадео, других зацепок у него не было.

****

Алена проснулась по первому солнышку, все еще спали. Спеша умываться к ручью, прихватила коромысло с двумя ведрами: заметила еще вчера, что в бочке, из которой брали воду на нужды маленького лагеря, почти ничего не осталось. А пройтись с коромыслом - самое женское дело, привычное, радостное.

Она уже не боялась случайно увидеть свое отражение в воде, хотя знала, что всю жизнь ей теперь предстоит ловить на себе взгляды брезгливые и сожалеющие. Но это ничего не значило. Внутри она видела себя легкой и красивой - какой видел ее Илья.

– Не устанешь?
– негромко окликнул ее от своего шатра Вольга - он дежурил под утро, не спал.

Алена помотала головой. Вольга тоже видел ее, как Илья, - он был колдун и умел видеть. Другие не умели. Хорошо, что дежурил Вольга, все было хорошо в это утро, с его косым солнышком, длинными тенями, с коромыслом, ладно плывущим на плече.

Сегодня они с Ильей снова пойдут гулять в лес, любоваться его весенней радостной жизнью.

****

– Мануилов в Царьграде - как собак нерезаных, - усмехнулся Добрыня, - только, сдается мне, никакой он не Мануил. Для рядового доглядчика слишком образован - по речи видно. Да что там для доглядчика - вообще слишком образован.

– Из серьезных фигур вроде бы в последнее время никто не исчезал, - заметил князь, продвигая вперед пешку.
– Об этом бы мне в первую голову сообщили. Еретик из филозофов?

– Еретики пока не бегут. Их анафемствуют, но не трогают.

– Кроме того Василия, богомил который; впрочем, дело прошлое. Будь сейчас что-нибудь такое, мы бы знали. Присмотрись к этому Мануилу, Добрынюшка. Бо странно все это. И монах еще в придачу...

Добрыня хотел сказать, что уже завтра выедет, но не успел. В тереме закричали.

****

Подвески уже давно были сплетены, но они продолжали в свободное время гулять в лесу - лесу поздней весны, свежем, только что распустившемся, полном птичьих звонов и таинственных краткоживущих цветов. Они бродили по влажным звериным тропинкам, и за каждым поворотом открывалось удивительное.

Забывшая на время о своих несчастьях Алена была быстрой, веселой и любопытной, как белка. Она заглядывала всюду. Бежала, стараясь опередить широко шагавшего Илью. Он умерял шаг, когда ему казалось, что она начинала уставать, но видел, что ей нравилось так бежать: за ним и с ним рядом.

Они дарили друг другу все увиденное, то, что сейчас промелькнет и растворится навсегда в волшебной изменчивости мира, если нет рядом того, кому это можно показать и подарить навсегда. Они вместе чувствовали ту изменчивость и вместе знали: подаренное останется: он, она и чудо.

Ветка, сияющая золотом, вся пушистая в случайно пробившемся луче на фоне непроглядной лесной темноты.

– Смотри! Это тебе.

Небо, синее и высокое в окошке причудливо сплетенных ветвей.

– А это тебе!

Изогнутый ствол, шершавый и старый, корявый, бугристый, а вдоль - рожденная им веточка, стройная, вся в нежных молодых листочках.

– Это тебе!

И вдруг - освещенный солнцем бугорок, созданная природой клумба, дикие ирисы, раскрывшиеся, свежие, нежнейшие.

И два голоса - в один, звук в звук, восторженно:

– Это - тебе!

****

Возвращались тропой, аллеей, золотистой от только то распустившейся листвы. Начало лета, начало лета плыло вокруг волшебством и тайной. Илья обнимал Алену за плечи, говорил рассудительно:

– Амадео уже ходит, на палочку опирается и ходит, скоро лагерь свернем. До дозорной избы, а там - в Киев. Обвенчаемся в Софии, как положено. Своего терема пока нет, но можно снять избу, это же ничего?

И Алена решала твердо:

– Ничего!

– И мне часто придется уезжать в дозор, надолго, пока не сменят. Ничего?

– Ничего! Ты - богатырь, тебе так должно.

Шепотом:

– Выдержишь?

Громко:

– Ха!

– Ты только терпи меня, - вырвалось вдруг у Ильи нежно и просяще, - не оставляй.