Шрифт:
Он встает, подходит к окну, смотрит на улицу. Илия хочет скрыть свои мысли, что-то невнятно бормочет, но они сами собой срываются у него с языка.
— Продай, хозяин! Христом-богом прошу, продай!
— Брось, — обернувшись к нему, говорит газда, — чего пристал?.. Придет время и для этого… — И, словно что-то надумав, продолжает: — Ладно, положим, я продам: сколько дашь?
— А сколько просишь?
— Две тысячи талеров… и то даром…
— Страх как много! — воскликнул Илия и пригорюнился.
И тут же вспомнил, что газда купил все три доли за триста талеров, а то и меньше.
— Страх, да и только, — тихо повторяет он.
— Меня мало трогает, что тебе страшно; столько же предлагают, даже навязывают… — Он направился к двери, чтобы позвать управителя Васо.
— Не зови, верю, хозяин! — останавливает его Илия.
— Земля нынче дорога стала, Илия; народу развелось уйма, а она не растет; поглядишь, что еще будет… и скоро…
— Уступи, хозяин!
— Не могу… воля твоя! Не купишь — не надо, останемся по-прежнему друзьями… Сейчас не к спеху, но если захочу продать, пошлю Васо, пускай объявит в селе, и увидишь, как кинутся крестьяне, точно овцы на соль…
— Не надо, хозяин, дай бог тебе здоровья! Я заплатил бы тысячу талеров.
Газда, ухмыльнувшись, бросил:
— На тысячу один луг потянет! — И позвал Васо.
Управитель явился из магазина; казалось, с лица его только-только слетела веселая детская простодушная усмешка, оставив только след в уголках его губ.
— Отправляйся в село, — приказал газда, растягивая слова, — и объяви, продаются, мол, три доли участка покойного Нико Смилянича… Может, я еще и не продам, хочу только узнать, как пойдет дело…
И обратившись к Илии, сказал:
— Увидишь: покупателей наползет, что муравьев.
— Справедливее будет, если мне продашь…
— Говори последнюю цену… Ну?
Илия подумал и, словно в самозабвении, выпалил:
— Дам тринадцать сотен талеров…
— Мало… Давай шестнадцать…
— Не пугай! Уступи!
— Не могу… Васо, отправляйся…
— Получи четырнадцать сотенных…
— Давай полторы тысячи талеров… Раз уж поймал меня на слове, а не хочешь — не о чем больше разговаривать…
— Ладно, пятнадцать сотен, — решился Илия, и сердце у него замерло… а спустя минуту забилось быстрее обычного.
— Вот задаток! — сказал он, тяжело дыша от волнения.
Вынул из-за пазухи кошель, отсчитал деньги и выложил их на стол. Триста форинтов.
— По совести! — сказал хозяин и позвал приказчика, чтобы и тот слышал, о чем идет речь.
Илия вышел из лавки веселый: земля все-таки досталась ему, делить ее не будут, и, вдохновленный этой мыслью, легко зашагал домой.
Но в пути, раздумывая об огромном долге, Илия впадал все в большее уныние. Когда и как покроет он этот долг?
И он вспомнил Раде. Сын писал, чтоб он был осторожен с газдой. Через несколько дней Раде вернется с военных сборов: взяли его на два месяца. Что он скажет, огорчится ли, что земля куплена за такую высокую цену?
Но когда Илия поравнялся со своей залитой солнцем землей и окинул ее взглядом, на душе стало спокойнее.
«Ей-богу, не будь иного выхода — выкупил бы ее ценою жизни! — подумал он. — Все бы за нее отдал, все, кроме Раде, только бы не попала в чужие руки».
Дома Илия ни слова не сказал женщинам о своей покупке. Поделится с Раде, когда тот вернется.
Между тем по селу тотчас же пошли толки. Женщины встревожились, но спросить боялись. К тому же надеялись, что сам Илия все откроет. И глядели ему в рот: «Ну, сейчас сам скажет!»
В тот же самый вечер прибыл Раде. Покуривая на гумне трубку и глядя куда-то вдаль, Илия сообщил сыну:
— Выкупил у хозяина Никины земли.
— На какой цене сошлись?
— Пятнадцать сотен талеров…
— Чудеса господни!
— Верно… но стоит…
— Стоит, по-нашему, по-крестьянскому… Ведь мы не считаем свой труд, что вкладываем в землю, — заметил Раде. И, что-то вспомнив, вдруг оживился: — Видишь ли, отец, на сборах я столкнулся с одним приморцем и слышал, как он определял цену земли: нужно, говорит, подсчитать и рабочий день, и труд, который мы вкладываем… и многое еще перечислил… не только собранный урожай!.. А мы так считаем: даст мне поле, скажем, пятьдесят четвертей кукурузы, вот нам и кажется, будто они с неба свалились, а о своем труде и подумать невдомек.
— Что ты плетешь, Раде! — удивился Илия. — Какой рабочий день, какой труд! Откуда ты взял? Господь с тобой! Все отдадим земле, да будет она благословенна: и труды, и старанье, и пот наш!.. Не дури, нет у крестьянина лучшей кормилицы.
Раде умолк. «Такой долг, такой огромный долг!» — думал он; им вдруг овладел страх, точно семье грозило в ближайшие дни разорение. Так бывало летом, когда он со страхом следил за седой градовой тучей, которая несла гибель его посевам.
Наконец в один осенний день у Раде, в доме Илии, родился сын. И хотя холода еще не наступили, круглые сутки в доме горел очаг, чтобы согреть мать и ребенка. Раде сходил за дровами в лес, совсем не думая о леснике, несмотря на то, что закон о лесных порубках карал строго и неумолимо и кое-кому из порубщиков пришлось уплатить крупные штрафы и возместить казне убытки.