— А давайте, как птенчики в гнезде, сядем в кружок и откроем клювики, — предложил Йапи, но в этом не было никакой необходимости: чайки лишь на секунду опускались на подоконник и роняли хлеб на пол, находились и такие, которые, подобно пикирующим бомбардировщикам, с лета забрасывали свою ношу в распахнутое окно.

Мы с жадностью набросились на добычу, не обращая внимания на приставший мусор — его в конце концов можно смыть водой из-под крана.

Все человечество сидело теперь на хлебе да на воде.

От чаек мы не слышали ни единого слова — наверное, говорить, как вещи, они не умели по причине недостатка вещности. Но этой же вещности им вполне хватало, чтобы выполнять приказы, и я задумался над вопросом: инстинкт — это понятие вечное или вещное?

Несомненно, решение вещей отдать нас на попечение животным было удачно, потому что последние не вмешивались в наши разговоры.

Для ребятишек большим развлечением было жевать хлеб и рассматривать крылатых рассыльных, а большую морскую чайку с характерным разрезом клюва они узнавали издалека и всякий раз с нею здоровались.

У нас скопился изрядный запас съестного, и вечером мы обратились к его услугам. С наступлением темноты началась, так сказать, подготовка ко сну: мы улеглись прямо на голые доски вплотную друг к другу — если ночью и замерзнем, то согреемся в общей куче.

Лежать было действительно жестко, но холода, которого все боялись куда больше, мы так и не ощутили. Причиной тому было всеобщее высвобождение энергии, в котором участвовали и наши тела, что избавляло нас от лишних забот. Крыша над головой, нехитрый харч и ни малейших забот об одежде и постельном белье — вот как была теперь устроена наша жизнь.

Жизнь, лишенная цели, праздная, безответственная и — что, пожалуй, самое скверное — безнадежно пустая в плане развлечений. Все было просто: нам позволялось быть вещами и вдобавок считать это великой милостью, остаток же нашего «я» надлежало рассматривать как досадный пережиток прошлых времен. Ставка, несомненно, делалась на то, что человеческое начало в нас со временем заглохнет.

— Дети станут вещами, — сказал я жене, — и Маартье, и Йапи, и Балтазар. Ни тебе поговорить, ни поразмышлять, только сидеть истуканом.

Глаза ее тотчас вспыхнули, в один миг она превратилась в фурию.

Угроза нависла над самым дорогим, что у нас было. Нам отчетливо представилось, как земляне несут факелы, некогда зажженные пещерным человеком и в ту пору совсем еще слабые, но разгоравшиеся с каждым новым поколением все ярче и ярче, — история виделась нам нескончаемым многомиллиардным факельным шествием. И мы явственно ощутили, что этому огню грозит гибель.

Мы решили передать детям весь свой опыт.

Мы решили научить детей не просто наблюдать происходящее вокруг, но и задумываться над увиденным.

Мы решили приохотить их к физическим упражнениям, чтобы они не отставали в силе и сноровке.

Мы решили, принимая во внимание масштабы общественного сдвига, воспитать наших детей в духе строгой и высокой морали, аккумулирующей принципы всех вероучений и философий.

На это уйдет значительная часть дня, так что вопрос подзарядки был решен, однако оставался открытым вопрос разрядки, игры — как известно, лучшего из лучших воспитателей. Играть было нечем.

Спасло нас великое открытие Балтазара.

На большом пальце у него отрос длиннющий ноготь, и вот, сидя в укромном уголке, он принялся выковыривать пыль и всякий сор из щелей и сгребать в кучки. Он не замечал ничего вокруг и занимался своим делом так же увлеченно, как в древности фараоны строили пирамиды. По сути, это одно и то же занятие.

Через секунду мы уже ползали на коленях по полу, выискивая всякий мусор, подобно иудеям, собиравшим в пустыне манну небесную. Великое счастье, что мы не из тех семей, где обычную уборку проводят ежедневно, а генеральную — еженедельно, где единственная цель существования — любование неодушевленным барахлом; мы ненавидели такие дома с их стерильно-удушливой атмосферой. Кто знает, может, из-за них-то и началась вся эта заваруха. Если тебя изо дня в день полируют да надраивают, носятся с тобой как с писаной торбой — от такого блаженства поневоле голова закружится. Можно ли вообразить зрелище более жалкое, чем переживания таких вот хозяев, когда гость, не приведи господи, уронит или прольет что-нибудь на стол или на коврик. К этим людям у вещей должно было выработаться самое неприязненное отношение.

Чего-чего, а уж пыли у нас хватит на все: пиши, решай задачки, рисуй карты, твори живописные картины и ландшафты.

— А что, если всю пыль собрать и устроить в ней на ночь постель? — предложила Маартье, которой больше всех досталось на голом полу.

— Точно, там на чердаке ее ужас сколько!

С радостными воплями дети побежали наверх, а немного погодя вернулись с полными пригоршнями отличнейшей пыли изысканнейшего серого цвета, чистой Я без единого инородного вкрапления — субстанция истинно благородного свойства.