Пешее путешествие, в ходе которого его носильщики изрядно притомились, судя по всему, закончилось. Кузьму свалили во что-то похожее на большую корзину с жестким, ребристым дном. Хоть бы мха подослали, гады!

Застучал мотор, заскрипели колеса, запахло выхлопными газами, и самоходный экипаж резво покатил куда-то. Ну конечно, метростроевцы! Кто же еще? Они одни пользуются под землей транспортом. И ведь горючего не пожалели, хотя темнушники дерут с них три шкуры за каждую каплю. Видно, кто-то из метростроевских паханов сильно соскучился по Кузьме Индикоплаву.

Как он только ни напрягал слух, но за все время пути не расслышал ни единой реплики, способной хоть немного прояснить суть дела. Наверное, похитители объяснялись между собой жестами. Что ни говори, а дисциплина у метростроевцев была безукоризненная.

В этой связи сразу напрашивался вопрос – почему из детей вояк, которые послушание и чинопочитание должны были впитать с молоком матери, выросли такие уркаганы, как Юрок, а потомство вольнонаемных бетонщиков, проходчиков и горных мастеров превратилось в некое подобие муравьиной семьи, где все сплошь безлико равны, а балом правят несколько субъектов, считающихся существами какого-то иного, высшего порядка?

Неужели дело только в питании, как утверждают некоторые? Дескать, темнушники всегда кормились мясными консервами, которых у них было запасено видимо-невидимо, а метростроевцы были вынуждены почти сразу перейти на растительную диету, в том числе и на мох-костолом. Типичный пример противопоставления хищников и травоядных. Зверь-одиночка и послушное стадо.

От кляпа, мешка и веревки Кузьму освободили лишь после того, как подземный самоход проделал путь, раз в пять превышающий расстояние от обители Света до Торжища.

Наверное, сейчас это была самая дальняя окраина Шеола. Молодцы метростроевцы, ничего не скажешь! Без дела не сидят, а все роют и роют как черви. Эх, к их бы усердию да еще светлую голову! Вот тогда был бы толк.

Никто не обмолвился с Кузьмой даже полусловом, да и он не лез с расспросами – знал местные порядки. Здесь действовал неписаный закон – уши должны быть у каждого, а язык только у тех, кому дано право распоряжаться. Кто знает, возможно, поколений через пять так оно и будет.

На этот раз приютом для Кузьмы стала тесная железная будка, освещенная тусклой угольной лампочкой местного производства. Впрочем, по понятиям метростроевцев, это были чуть ли не хоромы. Простой люд жил в общей казарме, где одна семья отделялась от другой только хлипкой занавеской, что должно было способствовать формированию чувства коллективизма и, наоборот, препятствовать формированию чувства индивидуализма.

В потолке будки имелся люк, проржавевший до такой степени, что невольно напрашивалась мысль – а не использует ли его некто находящийся наверху вместо писсуара? К люку вели скобы, тоже, естественно, железные.

И вообще, если бы жители разных общин Шеола задумали вдруг обзавестись гербами, выражающими основную суть их бытия, гербом метростроевцев стали бы две скрещенные рельсы. Все здесь было сработано из железа – и столы, и горшки, и детские люльки, и расчески, и даже, говорят, характеры… Очень уж много этого непрезентабельного металла было в свое время спущено под землю.

Скучать в одиночестве Кузьме не позволили. Люк открылся, и в будку спустился человек с наружностью, типичной для метростроевцев и даже считавшейся среди них чем-то вроде эталона, – лоб высотой в три пальца, подбородок – в четыре, нос – не слишком прямой, но и не очень курносый, впалые щеки, по-хорошему контрастирующие с атлетической шеей, аккуратная стрижка, непроницаемое выражение лица..

Единственное, что говорило о его человеческих слабостях, было чернильное пятно на указательном пальце правой руки – как видно, много работал, устал, не успел помыть руки.

– Здравствуйте, – сказал он, пожав Кузьме руку, которую тот не успел спрятать за спину. – Мы с вами уже знакомы, не так ли?

– Встречались вроде, – неопределенно ответил Кузьма, еще не решивший, в каком ключе себя вести (наиболее выигрышными представлялись три варианта – горячее возмущение, глубокое удовлетворение или полная прострация).

– И неоднократно! – многозначительно добавил метростроевец. – Хотя сойтись поближе нам не довелось. Все спешка, спешка… Самое время исправить ошибку. Меня зовут Герасим Иванович. Можете обращаться и по фамилии, Змей.

Интонация его речи была столь ровной, что Кузьма отнес «Змея» на свой счет.

– Попрошу без оскорблений! – возмутился он. – Иначе я этот разговор немедленно прекращаю!

– Вы не поняли. Змей – это моя фамилия, – без тени смущения пояснил метростроевец. – Наши предки – выходцы из Белоруссии. Отец рассказывал, что там такие фамилии встречаются сплошь и рядом. Среди наших соседей были Мошки, Козлы, Щуки, Лишаи, Жуки, Зайцы.

– Вот оно как! Тогда понятно… – слегка сконфузился Кузьма. – А поменять фамилию не пробовали?