Я уже собирался спускаться, когда заметил в углу груду чего-то цветного. Это было облачение отца Уилфрида.

В фиолетовом он ходил в Великий пост, в красном — в Пятидесятницу, в зеленом — по будням, а в белом он появился в последний раз на Рождество. Полиция не заметила одежды. Они выглядели кучей тряпок, которые принято оставлять догнивать на колокольнях — по сути, обыкновенных чердаках с музыкой. Но рясы вовсе не были свалены в кучу. Они были аккуратно сложены, складки тщательно расправлены. Поверх лежало распятие вместе с Библией отца Уилфрида и его белым воротничком. А рядом лежал его дневник.

Глава 27

Все потихоньку потянулись обратно в дом. Родитель пошел по тропинке к скамейке, где сидели мы с отцом Бернардом.

— Вы придете, преподобный отец? — пригласил он. — Эндрю будет нам читать.

— Да, конечно, мистер Смит, — ответил отец Бернард.

— Разве это не чудо? — сказал Родитель и еще раз пожал руку отцу Бернарду, перед тем как повернуть обратно к дому.

Мимо пронесся поезд, оставляя за собой шуршащий вихрь из мусора и пыли, и рельсы вернулись к своему обычному бодрому гудению. В кустарнике над островками травы и спекшейся землей, заросшей свекольного цвета сорняками, весело носились стрижи. Мы наблюдали, как они проворно, как летучие мыши, поворачивают на крутых виражах.

— Ты ведь выбросишь эту тетрадь, Тонто? — спросил отец Бернард.

— Да, преподобный отец, — кивнул я.

— И все счеты будут сведены, так?

— Да, преподобный отец.

— Нам пора идти. — Отец Бернард понялся и помахал Родителю, который делал нам знак поторопиться.

* * *

Я понимал, что отец Бернард прав и мне следует избавиться от дневника ради мистера Белдербосса, но я не сделал этого ни тогда, ни позже.

Я перечитывал дневник столько раз, что его содержание врезалось мне в память, как знакомая с детства сказка. Особенно мне запомнился рассказ о том дне, когда вся жизнь отца Уилфрида изменилась.

Он начался, как любой другой день в «Якоре». Погода, как обычно, буйствовала. В гостиной прихожане собирались для молитв. По дому, подобно непрошеным гостям, перемещались тени скуки и уныния. Но после ужина неожиданно прорвавшееся сквозь тучи вечернее солнце выгнало священника из дома, и, влекомый каким-то внезапным побуждением, он отправился к морю.

В силу различных причин, писал отец Уилфрид, никогда раньше он туда не ходил. Его всегда достаточно сильно отпугивали местные истории о непредсказуемости приливов, да и в любом случае, чтобы добраться до берега, нужно было пересечь болота по дороге, которая едва была видна, затопленная после дождя. Да и что он найдет, когда доберется до берега? Явно ничего интересного. Только смесь тины с песком и то, что выбросило море. Отец Уилфрид опасался, что это будет пустой тратой времени, и тогда он подумал о второй важной причине, по которой никогда не уходил далеко. Время было его даром прихожанам, когда они останавливались в «Якоре», поэтому несправедливо будет этот дар растратить. Важно, что он приходит к страждущим по первому зову, так сказать.

Но необъяснимое желание пойти к морю не оставляло священника. Он ощущал его так же сильно, как любое требование, исходящее от Бога. Поэтому ему ничего не оставалось, как надеть пальто, взять свою тетрадь и идти на Его зов.

По всей видимости, предположил отец Уилфрид, просто тот факт, что он никогда не был там до сих пор, делал зов таким мощным. Ибо не обязанность ли это христиан идти на поиски, устремляться вперед, быть миссионерами? Не брать Бога с собой, как продаваемый товар, но сделать так, чтобы Он явил себя. Возвысить его над землей. Бог везде. Людям нужно только увидеть Его.

Отец Уилфрид не сомневался, что Бог проведет его по пескам, будет руководить им и объяснит те уроки, которые необходимо усвоить для Сент-Джуд. Он скажет, какой должна быть духовная милостыня, которой нужно будет одарить тех, кто не смог совершить паломничество и упустил случай прочувствовать то особое внимание, которое Бог даровал каждому, кто сделал такое усилие. Разумеется, ради блага прихода его собратья-паломники не рассердятся, если побудут часок одни. Они поймут важность совершаемого им действия.

Он осознавал себя пастырем с картин прерафаэлитов, тем, кто грезил под пестрой сенью векового дерева, его мысли уносились в высокие сферы. Его паства разбрелась по склонам холма за пределы его непосредственного охранения, но была в достаточной безопасности, чтобы люди могли бродить по пастбищам, оставленные на время без присмотра. Да, они поймут.

Но если по Божьей воле он должен идти к морю, откуда дурные предчувствия, которые начали преследовать священника, как только он пошел по дороге через болота? Представлялось, что он что-то потревожил. Отец Уилфрид ощущал растущее беспокойство — ему казалось, болота каким-то образом осознают его присутствие. Это было, писал он, темное, настороженное место, которое научилось хранить мрачные тайны, секреты, едва различимые поверья, передаваемые сухими тростниками от одного берега к другому.