Пока Риса стояла в тени, Трэвис сделал еще один глоток виски и перевернул страницу в фотоальбоме.

– Это я, когда был ребенком, - сказал он, указав на изображение на странице и, наблюдая за тем, как поросенок рылом опирался на его колено.
– У меня была собака. Не свинья. Какого хрена я должен делать со свиньей?

Разумеется, поросенок ничего не ответил, лишь подался ближе к его руке, выпрашивая, чтобы его приласкали.

Трэвис говорил слегка невнятно, и, судя по количеству алкоголя в бутылке... в бутылке, которую Перл хранила для особых случаев... Риса поняла, что мужчина находился здесь уже долго. И выпил он довольно много.

– Риса говорит, что я должен забрать тебя, - мужчина откинулся назад и прислонился затылком к дверце шкафчика, уставившись в потолок.
– Бабушка хотела, чтобы ты был у меня. Я не уверен, что она понимала, как я занят. Я должен уехать в Токио на две недели в конце этого месяца. Вполне уверен, что японские отели не в восторге от свиней, - Трэвис стукнулся затылком о шкафчик.
– Так что в любом случае, я уже вижу, как опять кого-то разочарую. Если я заберу тебя, то разочарую своих деловых партнеров, потому что не смогу поехать в Токио со свиньей. Если же я избавлюсь от тебя, то разочарую свою покойную бабушку. И Рису.

Мужчина покачал головой и сделал очередной глоток из бутылки.

Что же, становилось все интереснее. Действительно интереснее. В конце концов, кто бы мог подумать, что немного виски и разговор со свиньей докажут, что у Трэвиса Джессона есть сердце? Улыбка изогнула губы Рисы.

– Я должен был быть здесь, хрюшка, - мягко произнес мужчина.
– Должен был быть здесь, чтобы сказать «прощай».

Печаль заставила Рису перестать улыбаться. В голосе этого мужчины было столько вины. Он винил себя за то, что не приехал к Перл перед ее кончиной. Не появился на ее похоронах. Печально то, что никто не обвинял его в этом, кроме него самого. Перл думала, что солнце вставало и садилось ради Трэвиса. Она никогда не винила его за то, что он был постоянно занят.

Риса прислонилась к дверной раме, любуясь странной картиной – миллиардер и свинья. Волосы Трэвиса были в беспорядке, как будто он только что вылез из постели. Грудь мужчины была голой, а на нем самом одеты лишь боксеры. И больше ничего. У него оказалась широкая, мускулистая грудь с темной порослью волос, которые было хорошо видно при кухонном освещении. Трэвис так же, оказался загорелым. Загорелым и красивым, и слишком впечатляющим для кого-то столь же пухлого и плохо одетого как она.

Женщина вздохнула. Это не означало, что он не был объектом каждой грязной фантазии, которые у нее были на протяжении последних нескольких лет. Это просто означало, что все они по-прежнему оставались... фантазиями.

От ее вздоха, Грегори приподнял голову и уставился на дверной проем. Его маленький тощий хвост зашевелился и стремительно начал вилять.

Проклятье.

Трэвис сощурил глаза, и поставил бутылку обратно, так и не сделав еще один глоток, который собирался.

– Кто здесь?

Риса в защитном жесте скрестила руки на груди, пожалев, что не решилась надеть чертов бюстгальтер, и вышла из тени.

– Всего лишь я. Я услышала, как кто-то говорил.

Ее лицо запылало, как и взгляд Трэвиса, когда он начал осматривать ее фигуру в мешковатых штанах для сна и тонкой футболке. Женщина, вероятно, выглядела как после ядерного взрыва. «В очередной раз», - подумала про себя Риса, - «хотя он выглядит не лучше». Она заставила себя выглядеть непринужденной, перешла на его сторону и села на пол рядом с мужчиной, подтянув ноги к груди.

– Не спится?

Его рот сжался в жесткую улыбку.

– О, я могу спать. Однако этот хряк решил, что должен спать со мной и разбудил меня.

Риса закусила губу, чтобы скрыть улыбку.

– Он всегда спал с Перл. Я думаю, что ему стало одиноко, и Грегори подумал, что может лечь с тобой.

Трэвис фыркнул и сделал еще один глоток из бутылки. После минутного раздумья, мужчина протянул ее Рисе.

Она взяла бутылку и попыталась подражать ему. Однако горло женщины обожгло, и Риса начала кашлять, прижимая тыльную сторону ладони ко рту.

– Боже, это ужасно.

– Не-а, - медленно произнес Трэвис.
– Этот – мой любимый. Бабушка всегда держала дома бутылку, потому что знала, что мне нравится пить виски после ужина, - он уставился на бутылку и его рот, скривился от отвращения.
– На бутылке была пыль. Она, должно быть, хранила ее очень долго.

Риса ничего не ответила. А что она могла сказать? Но мужчина выглядел таким потерянным и одиноким в своей скорби, что женщина протянула руку и сжала его ладонь, выражая поддержку.

– Я тоже по ней скучаю. Она была прекрасной леди. И ей было девяносто восемь, Трэвис. У нее была долгая и полноценная жизнь, и она никогда не возражала, против твоей занятости.

– Ты сказала, что она была одинока, - резко произнес он, указав на свинью. Питомец немедленно толкнулся рылом в ладонь Трэвиса, сопя и прося, чтобы его погладили. На мгновение рука мужчины сжалась, но затем он положил ее на голову свиньи, начав почесывать за ушами.

– Она не была одинока под конец жизни, - мягко сказала ему Риса.
– Она обожала этого поросенка. Даже когда у нее болели бедро и спина, она все равно выходила с ним на ежедневную прогулку. Ей нравилось заботиться о нем. Он каждый день заставлял ее отвлекаться от своего одиночества. Я тоже всегда была здесь для нее. О ней не забывали.