Павел вспомнил свою первую статью. Он работал тогда на стройке. В смысле, подрабатывал. "Что значит, подрабатывал?" - спросил милиционер в "Приключениях Шурика". "Учусь в политехническом", - ответил Шурик. Павел институт уже закончил, но кому нужен молодой агроном? Глупый вопрос, на который есть только один, не менее глупый ответ - никому.

Днём работал на стройке, вечерами (иногда и ночами) разгружал фуры. Разгрузить фуру с арбузами - это вам не фунт изюму. Напарником был Сашка Маликян - худой жилистый парень, фотограф, и наркоман (это открылось позже).

Однажды Маликяну повезло - он сфотографировал Екатерину Бобровскую - восходящую звезду российских сериалов. Случилось это случайно, и при весьма пикантных обстоятельствах. Бобровская напилась на вечеринке, и уснула в туалете. В мужском. Со спущенными трусиками (эти ажурные кремовые трусики Маликян сфотографировал отдельно, в нескольких ракурсах).

При некоторой нескромной живости (или правильнее сказать жизненности?), фотосессия получилась довольно сальная. Нужен был меткий комментарий - его написал Павел. Он не стал "клеймить" кинодиву позором, напротив, с юмором и долей сарказма он обыграл "уставшую от многочисленных съёмок" Бобровскую: "Это так утомительно, снимать и сниматься. Не выдержав напряжения, звезда открыла кингстоны и затонула..." - тогда это казалось смешным. Статья называлась: "Как погибают пароходы - совсем не так, как поезда".

Редактор "Вечерней молвы", прочитав текст, пришел в восторг: "Никто бы не сумел обгадить её изящнее!" и предложил Павлу вести колонку. Вместе они придумали название "Утки пролетели" и псевдоним "Селезень".

Первое время он относился к новой работе (к слову, весьма прибыльной)... играючи. Не придавая значения. Казалось, что он подкалывает знакомых (и малознакомых) друзей. Отношение изменилось, когда Павел узнал о Бобровской: после статьи, её карьеры быстро и болезненно закатилась - студия разорвала контракт, не приглашали даже в рекламу.

"Кажется, она покончила с собой,- подумал Павел.
– Ну и х...й с ней! Нечего было напиваться!"

– Тормозни здесь, братишка!
– попросил водителя.
– Как говорил Энтони Ньюли, остановите Землю, я сойду.

Водитель не улыбнулся, остановил машину, буркнул что-то неразборчивое. Кажется, пожелал удачи.

Здание предназначалось под снос - его окружили забором, до самой крыши тянулась плотная металлическая сетка и кокон из полиэтиленовой плёнки. "Удачное место для финала", - подумал Павел. Он не сомневался, что здесь и сейчас всё закончится. "Из нас двоих останется только один". В глубине души, Павел не сомневался, что погибнет именно он. Задача стояла нанести Поклоннику максимальные повреждения. "Чтоб, сука, надолго запомнил!"

В заборе виднелся едва заметный проём. Павел прошел бы мимо, если бы не увидел на белом куске доски смайлик - такой же, как в записке, - прорисованный одним безотрывным движением.

Внутри было темно, пахло пылью и мочой.

– Не обращай внимания на запах!
– на лестнице вспыхнул фонарь, его зажёг Поклонник.
– Это ерунда. Ты оцени масштаб моей задумки. Грандиозное действо! Когда-то в этом здании был театр...
– продолжая говорить, Поклонник пошел вглубь, куда-то в недра здания. Павел направился следом.
– На сцене играли величайшие актёры! Старая школа, мастера одного дубля.

Пройдя через кулисы (Павел понял, что это кулисы, рассмотрев в неверном свете фонаря обрывок портьеры, свисающей со штанги под потолком), они оказались на сцене. Из-за темноты она казалась просторной, практически бесконечной. Только рассмотрев "ракушку" суфлёра, Павел сумел понять её реальные размеры.

Поклонник остановился в двух шагах и стоял полубоком. Павел решил, что это удачный момент и бросился в атаку, на ходу выхватывая нож. С грацией матадора, Поклонник увернулся, завернул руку Павла за спину, вытряхнул их руки нож.

– Что за ребячество, мой друг?
– Он оттолкнул от себя Павла.
– Имейте терпение! Нужно расставить декорации, поднять "задник", понять мизансцену. Вы же писатель, а значит, обречены быть театралом!

Он скрылся куда-то в темноту. Через секунду оттуда донеслись ругательства, посыпались искры, медленно - будто нехотя, - разгорелся свет. Павел рассмотрел пыльную изломанную сцену, со следами былой роскоши, оркестровую яму, софиты. В далёком прошлом здесь, действительно, ставили пьесы.

На стуле у края сцены лежали цилиндр и плащ - такие носили в девятнадцатом веке.

– Это для вас, - прокомментировал Поклонник.
– Надевайте!

– Зачем?

– Как же зачем?
– с деланным беспокойством спросил Поклонник.
– Мы будем играть пьесу. Вы - Евгений Онегин, вы встречаетесь с графом Толстым - это я.

Поклонник оправил по-солдатски кушак, двумя руками выровнял на голове парик - обстриженную "под горшок" соломенную шевелюру. Павел опустил взгляд и увидел ноги, обутые в деревенские лапти, и замотанные в порты.