– Всё это не объясняет, почему я совершенно не помню аварию: я пришёл домой, поел, умылся и лёг спать, а проснулся я уже здесь!

– Я думаю, что весь следующий день - день аварии, просто не записался в твоё сознание, когда оно попало в общий поток. Какое число было, когда ты лёг спать?

– Третье июля. Точнее уже четвертое - я лег за полночь.

– Авария произошла в полдень четвертого июля.

Отец попросил Сергея принести нам по чашке чая. Дождавшись, когда тот выйдет из кабинета он повернулся ко мне и хотел что-то сказать, но раздавшийся звонок телефона, лежащего перед ним на столе, прервал его. Отец взял мобильный, взглянул на экран, и неожиданно направился к выходу из кабинета.

– Я скоро! – бросил он и вышел за дверь.

Я остался в гордом одиночестве и ощущением, что по голове неожиданно хлопнули старым складским мешком: пусто, пыльно и слегка воняет мышами. Отец и Сергей очень логично и стройно обрисовали мне всю ситуацию, в которой я оказался. Всё было настолько достоверно и совпадало с тем, что я успел увидеть, что я не мог не признать: их слова - это единственное, что объясняло всё.

– Ой, да ладно, не дрейфь, зато живой же!– проснулся мой оптимизм.

– Ага, живой! Только в полной заднице: мир чужой, тело чужое, всё чужое!– пессимизм тоже не дремал.

– Да ладно! Тело такое же, а мир, можно сказать, младший брат твоего. Подумаешь, зубная паста иной марки, переживешь уж как-нибудь эту великую трагедию.

– А жена? Она же, по сути, чужая женщина, пусть и как две капли воды похожа на мою Лену.

– А тебе не всё равно? Ведь в голове у неё всё то же самое, что у твоей, ну, может, исключая мелкие различия.

– Да уж, попал!
– вслух завершил я внутренний диалог.

Меня не отпускало ощущение, что я что-то упускаю, что-то недопонимаю. Но что конкретно понять не удавалось.

В кабинет вернулся Сергей, неся в руках небольшой поднос. На подносе стоял истекающий паром чайник, заварник, с густой до мутности заваркой, и три чашки. Сергей поставил поднос на стол и сноровисто налил чай в две чашки. Одну протянул мне.

– Слушай, я вот не пойму кое-что...
– сделав глоток вкуснейшего черного чая, повернулся я к Сергею, - Дома ты сказал, что у меня должен быть шрам в половину задницы и трещина таза, а у меня ничего этого нет. Как так?

Сергей, неторопливо сделал глоток из своей чашки:

– Я не уверен в деталях, но в общих чертах это работает так: сознание первично и оно формирует процессы в теле. А поскольку в твоём сознании напрочь отсутствует время с момента как ты лёг дома спать и до момента смерти, то и на тело твоё сознание влияет соответственно: оно было приведено в тот вид, как записано в твоём сознании.

– Это я регенерировал что ли?

– Не совсем. Скорее это как восстанавливается металл с эффектом памяти: во-первых это возможно только с излечимыми повреждениями, а во-вторых, если ты поранишься сейчас, то ничего не залечится - информация о ране уже будет записана в твоём сознании.

Сергей поставил пустую чашку, а я одним большим глотком опустошил свою и поставил рядом.

– Ещё вопрос, Сергей. Почему в обычном продуктовом магазине я смог расплатиться этим?
– я достал из кармана пачку евро.

– А в твоём мире нельзя?

– Нет, у нас можно только рублями рассчитываться.

– Понятно, - кивнул Сергей - У нас недавно приняли закон о том, что можно рассчитываться валютой некоторых стран. Видимо это одно из отличий наших миров.

В кабинет вернулся отец. Он был хмур и чем-то обеспокоен. Сев в своё кресло, он налил себе чай и сделал глоток.

– Так, ребята, у нас появилась проблема.
– Отец глянул на меня и пояснил - У меня есть враг. Он же - мой бывший друг и партнер. Час назад он осуществил захват лаборатории - разогнал работающих там учёных и увёз часть документации и оборудования: компьютеры, диски и носители, и главное - стенды для "ловли" и для записи сознания.

Я хотел спросить, что это за друг такой, но отец поднял руку:

– Вопросы позже, сейчас поехали, посмотрим на месте что к чему.

Мы ехали по проспекту ночного города. За рулём по-прежнему был Сергей. Машин на улицах было немного, и скорость он держал приличную. С разрешения отца, я курил в окно и ждал, когда он объяснит обещанное. Молчание затягивалось, и я нарушил его первым: