Д’Эрбини подошел поближе. Теперь оставалось лишь оттащить труп в сторону, однако солдаты, несмотря на их количество и усердие, сделать этого не могли.

— Вот бы сюда пару здоровенных першеронов, — сказал кучер.

— Да где же их возьмешь? — ответил кто-то из вольтижеров.

— Нужна крепкая веревка, — с тоном знатока вмешался д’Эрбини.

— А что потом, господин капитан? Ведь это животное такое тяжелое.

— Не болтать! Надо привязать веревку за бабки и стащить лошадь с дороги. Понадобится человек десять.

— Мы теперь не крепче этой лошади, — вставил свое слово молодой сержант с болезненным лицом.

Д’Эрбини подкрутил усы, почесал крылья носа, а нос у него был длинный и толстый. Он уже собрался было возглавить операцию по очистке дороги, как вдруг его остановил протяжный громкий крик, который доносился из-за поворота дороги. То был ровный, непрерывный величественный гул. Толпа зевак, собравшихся возле повозки с продовольствием оцепенела. Все взгляды устремились туда, откуда исходил этот несмолкающий шум, который не имел ничего общего со звуками боя. Скорее, он напоминал многотысячный хорал. Многоголосие то крепло в едином порыве, резонируя, словно среди колонн храма, то затихало, и это повторялось вновь и вновь, приобретая все более выразительное звучание.

— Что они там горланят? — спросил капитан, ни к кому не обращаясь.

— Я знаю, месье, — сказал Полен, который уже появился в толпе.

— Так что ты молчишь, черт возьми!

— Они кричат: «Москва! Москва!»

Миновав поворот скучной однообразной дороги, передовые батальоны взошли на Поклонную гору, и перед ними открылась панорама Москвы. Вдали, в самом конце унылой равнины, красовалось что-то восточное. Поначалу солдаты молчали в полном изумлении, а затем разразились радостными криками. С любопытством смотрели они на этот огромный город с излучинами серой реки. Солнышко подкрасило красные кирпичи крепостных стен и плавно перенесло свои лучи на букет золоченых куполов. Французы глаз не могли оторвать от разноцветных маковок церквей и колоколен, украшенных золотыми звездами, островерхих башенок, дворцовых галерей. Их удивляли ярко-вишневые и зеленые крыши, живые краски оранжерей, разбросанные тут и там заплаты пустырей, огороды и сады, речушки, озера и пруды, сияющие на солнце, словно лужицы расплавленного серебра. Еще дальше, за зубчатыми стенами, виднелись предместья и деревни, обнесенные земельным валом. Многим тогда почудилось, что они оказались где-то в Азии. Гренадеры, пережившие все ужасы египетской кампании, с опаской вглядывались в этот мираж и думали, как бы не появились вновь, словно в жутком сне, дикари Ибрагима Бея в кольчугах под бурнусами, размахивая бамбуковыми пиками с черными шелковыми кисточками. Но большинство — все те, кто помоложе, уже предчувствовали заслуженное вознаграждение: светловолосые славянки, вкусная пища, море вина, отдых в чистой постели.

— Ну, как тебе этот вид? А, Полен? — воскликнул капитан д’Эрбини, разглядывая величественную панораму с вершины холма. — Это тебе не твой Руан со стороны Сент-Катрин!

— Это уж точно, месье, — ответил слуга, которому, конечно же, больше нравились родной Руан, соседняя церковь с колокольней и Сена.

На свою беду Полен был очень преданным человеком и никогда не уходил от своего хозяина. Капитан ценил это, и у Полена ни разу не было проблем после краж, которые солдаты обычно позволяют себе на войне. А поскольку войны почти не прекращались, его кубышка постоянно пополнялась. Слуга все лелелял надежду купить себе швейное ателье и продолжить отцовское дело. Когда капитана ранило, он очень жалел его и потирал руки от удовольствия: как-никак при госпитале жилось гораздо лучше. Но длилось это счастье недолго: хозяин отличался лошадиным здоровьем. Даже потеряв руку или получив пулю в ногу, он быстро поправлялся и не терял боевого духа, ибо его святая любовь к императору уже давно стала верой господней.

— Стоило из-за этого переться так далеко… — вполголоса проворчал слуга.

— Это все из-за англичан.

— Мы что, будем драться с англичанами в Москве?

— Да я тебе уже сто раз повторял! — и капитан, раздражаясь и негодуя, снова занялся политическим образованием слуги. — Русские уже давно спелись с англичанами, которые только и жаждут нашей погибели. Они спят и видят деньги Лондона, чтобы обновить свой флот и господствовать на Балтике и на Черном море. А ведь англичанам это на руку, черт возьми! И так и сяк они хотят столкнуть царя с Наполеоном. Они ждут не дождутся, когда же, наконец, закончится эта адская континентальная блокада, из-за которой нет хода британским товарам в Европу. Каждый день этой блокады приближает Англию к разорению и краху. Царю же ох как не нравится, что Наполеон расширяет сферы своего влияния. Войска императора уже у русских границ, англичане вопят царю об опасности, тот дергается, пытается выдвигать какие-то условия, провоцирует нас — и вот мы под Москвой.

«Боже, когда все это кончится?» — тоскливо думает Полен, и в мыслях он уже дома, в своем ателье, перед ним шикарные английские ткани, он их кроит, кроит…

Словно из-под земли, на вершине холма вдруг появился эскадрон польских уланов. Послышались громкие команды, смысл которых был ясен любому военному без перевода. Ловко орудуя древками пик, украшенных разноцветными флажками, уланы оттеснили толпу ротозеев с вершины холма. Полки, расположенные ярусами на его склонах, тотчас же узнали офицеров императорской свиты по их белым шинелям и большим фетровым киверам черного цвета. Приветствуя появление его величества оглушительными криками, солдаты нацепили свои кивера на штыки и размахивали ими над головами. Вместе со всеми драл глотку и д’Эрбини. На вершине холма появился Наполеон в нахлобученной на лоб треуголке. Он ехал крупной рысью, приветствуя войска взмахами левой руки. За Бонапартом следовал его штаб. Все офицеры в парадной форме: плюмажи, аксельбанты, портупеи с бахромой, на сапогах ни пылинки, упитанные лошади рыжей масти одна в одну.

Громкие овации раздались вновь, когда Наполеон со свитой остановился на краю склона, чтобы посмотреть на Москву. На какое-то мгновение голубые глаза императора довольно сверкнули, и он прокомментировал ситуацию тремя словами:

— Наше время пришло.

— О да, ваше величество! — почтительно отозвался обер-шталмейстер Коленкур.

Спрыгнув с лошади, он помог Наполеону спуститься на землю с его Тавриса — белогривого персидского красавца-скакуна необыкновенной серебристой окраски. Это был подарок от царя, сделанный в ту пору, когда оба властителя еще уважали друг друга: русский из любопытства, а корсиканец из гордости.

Стоя сразу за уланами, д’Эрбини внимательно рассматривал своего героя: невысокий, руки за спиной, одутловатое круглое лицо землистого цвета; из-за слишком широких рукавов своего серого сюртука, который он мог легко надеть на полковничью форму, не снимая эполет, Наполеон казался одинаков что в рост, что в ширину. Бонапарт чихнул, шмыгнул носом и утерся белым батистовым платком, после чего достал из кармана театральный бинокль, с которым он не расставался с тех пор, как зрение стало его подводить. Вокруг него стояли спешившиеся генералы и мамелюки. С картой в руке Коленкур рассказывал о Москве. Он показал кремлевскую цитадель в форме треугольника, расположенную на возвышенности, крепостные византийские стены с башнями на берегу реки, пять поясов укреплений, отделяющих городские кварталы, склады и пакгаузы. Коленкур сообщил также названия храмов.