— И что же это, по-твоему? — не отставал Карабас.

— Ну… когда ты чем-то занят, вокруг не смотришь, а кто-то сзади подобрался и присунул, — объяснил тот.

— В чём-то ты прав… — задумчиво протянул раввин. — Только они это делают словами. И няшем. А чтобы друг друга не обняшить в патоку, они носят балаклавы, такие мешки на головах, что-ли. Если мордочки у поняши не видно, няшность снижается до терпимой. Ну хоть это тебе доступно, педрилка картонная?

— А что такое картонная? — недоумёл Пьеро.

Бар-Раббас только рукой махнул — потом, мол, не в этом соль.

— Так вот, на нашего Пьерика набрела поняша. И включила на него теплоту, причём довольно успешно. Вот только он её, паршивец этакий, своим эмо-полем накрыл. Они и склеились. То есть смотри что получается: она его няшит, он её любит и хочет, накрывает чувствами, она от этого плывёт и ещё сильнее няшит. В общем, замкнутый круг. И теперь они будут любить друг друга до отвала. Чёрт, как же мне сигары не хватает…

— И чего? Мы будем тут ждать, пока они наебутся? — не понял Арлекин.

— Spiritus quidem promptus est [6] , — пробормотал раввин. — Наебутся и отрубятся. Главное, чтобы мозолей себе не натёрли. Хотя и натрут — невелика беда… А с этой пусей я потом сам поговорю. Всё равно идти через них, не так ли? Нам нужен легальный статус и источник средств. Ты же не хочешь топать до Директории своими ногами? И, наверное, тебе нужен ежедневный завтрак, обед и ужин, в отличие от нашего дорогого Базилио? Так вот, мы заявим себя артистами. По понятиям у артистов есть право свободного прохода. Я буду директор труппы, вы с Пьеро — актёры, устроим эмпатетический театр. Девочки любят слэш. Будут течь с брызгами и нести нам маленькие золотые кружочки, кои мы все так любим, — раввин зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Эмо-театр? Слэш? То есть мы с Пьеро со сцены? — дошло до Арлекина. — А что, шеф, нехилая идея. Если это будет такой же отвал башки, как сейчас… А всё-таки Мальвина — скобейда, схуялью крытая, — нелогично завершил он.

— Кто бы спорил, только не я, — раввин вытянул из травы упругую былинку, сгрыз мягкий кончик и принялся ковырять между зубами, пытаясь достать застречку.

— Шеф, извините, я вот что подумал, — забеспокоился вдруг Арлекин. — А на вас их няшность действует?

— Увидим, — неопределённо сказал раввин. — А сам не боишься?

— Вот ещё, — усмехнулся Арлекин, — чтобы меня обаяла какая-то гадина двужопая? Если бы мальчишка — другой разговор.

— Мальчишки там есть, — усмехнулся в бороду бар Раббас. — Правда, у них с няшностью проблемы. Да и мало их.

— Ну я и говорю, бабы — гадины двужопые, — вывел мораль Арлекин. — Так что там у Пьера? Он кончил или как?

Карабас закрыл глаза, сосредоточиваясь.

— Кончил уже раз пять, — сообщил он. — И продолжает наяривать… Ого, ну и даёт лошаденция! Даёт и даёт…

— Обломинго ей в хвост и в гриву, — недовольно проворчал Пьеро. — Мой Пьерошечка теперь от неё вообще не отлезет. А как же я? Ах да, театр же… Пьерчик по жизни деф, зато когда припрёт — жопу порвёт, а задание выполнит, — признал он.

— Да, это у него есть, — согласился Карабас. — Так что считай, что наш коллега при исполнении. Делает нам рекламу.

Пакет принесла мышка, очень похожая на Гаечку, в розовых шортиках под цвет кончика хвоста. В другой момент Буратина непременно попытался бы в эти шортики залезть. Но сейчас было не до того: пакет был из Центра и в нём лежала судьба папы Карло, а вместе с ним и его собственная. Поэтому он отправил мышку восвояси, а пакет вскрыл, откусив от него уголок и потом разорвав.

Извещение он прочёл пять или шесть раз подряд, с трудом шевеля деревянными губами — буквы плыли перед глазами, слова не складывались в предложения, смысл ускользал. В конце концов он сосредоточился на последних двух строчках, и тут до него дошло.