Спустя минуту она улыбнулась: пригревшись, Мика подтянул на куртку и ноги. Рядом с костром было светло, и Лена, наконец, рассмотрела мальчишку. Наверное, светловолос. Но гря-язный!.. И попахивает от него так, что хочется немедленно сунуть его в ванну с тёплой водой… Найти бы её ещё… Отросшие волосы прямо-таки задубели: когда Мика поворачивается, они даже не шевелятся. Лена почувствовала, как снова вздрогнули её пальцы: отмыть бы ребёнка… Тощий – понятное дело. Глаза небольшие, зато под тёмными бровями. Как там у Лермонтова про Печорина – порода? Ну, когда сам светловолосый, а брови – тёмные? Рот – большой. Как раз, чтобы запихать в него последний кусище и давиться им с выражением блаженства на лице. Носишко прямой, а главное – порезов на лице так и не видно. Неужели её кровь помогла? И нет ни одного признака, что мальчишка – вампир. Или этих признаков и не должно быть? Да и откуда Лене знать про это? Ну, какие признаки должны быть у вампиров…

Когда мальчишка наелся, она начала осторожно допрашивать его:

– Почему мы не остались в том доме? Это из-за Ночного Убийцы, да?

– Ты правда не знаешь? – спросил он, явно сонный от сытости.

А она обрадовалась этой сонливости. Ребёнок же. Если и услышит лишний вопрос – вдруг завтра не вспомнит?

– Мика, я жила очень далеко отсюда. И долго путешествовала. Здешних порядков и жизни не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Середину города охраняют. Застав много, – медленно сказал Мика, приваливаясь удобней к ней и берясь за её руку – точно, потянулся к теплу! – А по краям всякие бывают. И ночные убийцы, и топтуны… Да и охотников много. Я быстро бегаю, а вот тебе вокруг города лучше не ходить.

– А кто за тобой гнался?

– Не знаю. Они меня пообещали накормить, если я дам лицо порезать. В прошлый раз – кормили. А сегодня не захотели.

– А… А зачем… кожу резать?

– Ну, посмотреть, как долго заживать будет. Только я не думал, что они по второму разу резать начнут… Ну, и сбежал.

«Посмотреть, как заживать будет…» Перед глазами вспыхнула картинка: лето, племянники сидят на подоконнике распахнутого окна и что-то сосредоточенно разглядывают. Лена подходит, заинтересовавшись: по подоконнику ковыляют мухи с оборванными крыльями.

Её передёрнуло. Среди взрослых такие уроды тоже бывают… Она вспомнила огромные машины, мчавшиеся по ночной дороге, ослепляя фарами; с какой-то злорадной усмешкой вспомнила, как волна Ночного Убийцы упала на преследователей. Жаль, нельзя их проучить по второму разу… Ишь, придумали забаву: бездомного сироту прикармливать, чтобы резать ему кожу – из праздного любопытства.

– Мика, а как ты догадался, что я… маг?

– Ты светишься, как маг… – прошептал мальчишка, уже не открывая глаз. – Очень сильная… Селена… Ты охранные обереги поставишь у двери? Или ты…

– Или, Мика, – вздохнула Лена.

Тот, с трудом разлепив глаза, недовольно завозился, с видимым сожалением вставая с пригретого местечка рядом с нею, – Лене даже стыдно стало. Но, вместо того чтобы пойти к входной дыре, вяло приблизился к костру, обошёл его и склонился к куче металлических предметов. Откуда устало и с заметным усилием вынул две какие-то странные штуки, похожие на длинные вытянутые свёклы или на огромные гранаты-лимонки, такие же ребристые, и понёс их к «двери».

Лене стало любопытно. Она поднялась с пола, прихватила куртку – надеть, чтобы не остыла, и последовала за мальчиком. Их длинные корявые тени то застывали, то дёргались размазанными чёрными кляксами по круглым стенам, заставляя её вздрагивать.

Мика положил штуковины на землю, у выхода, покачал их, чтобы они встали прочно на широком основании, и велел:

– Сторожить!

Странно. Лена мгновенно поверила, что Мика сразу отойдёт, а штуковины так и останутся – и правда сторожить. Попытается кто-нибудь нехороший войти в трубу – и ка-ак подорвётся!.. Но мальчишка не уходил и как будто ожидал чего-то, сонно помаргивая на штуковины.

Ржаво-металлический скрежет заставил вздрогнуть.

Сначала одна, а затем и вторая штуковина, словно перерезанные пополам, подняли верхние половинки. Лена быстро поморгала, не веря глазам: обе «перерезанные» половинки по краю были усеяны острыми гвоздями! И обе штуковины так выразительно повернулись этими чудовищно разинутыми пастями к мальчишке, что стало ясно: они ему напрямую угрожают!

Мика зевнул и безразлично, будто не впервые, сказал:

– Попробуйте только! Без меня – заржавеете! Кто вас смазывать будет?

Бронированные штуковины немедленно лязгнули, захлопнув ужасающие пасти, и будто притаились. Поскольку Мика всё не уходил, Лена, опасливо поглядывая то на него, то на «сторожей», тоже выжидала, что ещё будет.

Дальнейшее оказалось таким неожиданным, что она снова не поверила: штуковины медленно подросли сантиметров на десять – да они на ножки встали! Лапчатые! И быстро полезли на стенки выхода прятаться: одна – за металлический лист, другая – за толстое, напоминающее шинельное полотно.

Лена перевела дыхание.

А мальчишка побрёл к костру – Лена за ним, постоянно оборачиваясь.

Словно сообразив, Мика посмотрел на неё (Лене показалось – в большей степени с сожалением на её куртку) и объяснил, поминутно зевая:

– У них память полетела. Приходится каждый вечер напоминать, что без меня им туго будет. – И снова зевнул.

У вороха ветоши – старой одежды – он постоял немного, скептически глядя на неё. Потом, не оглядываясь, нагнулся разбросать тряпки. Лена опомнилась, подошла к мальчишке, отодвинула его в сторону. Осторожно потрогала тряпки. Сухие. Но ветхие до пыли. Ничего. Не помрём.