– Я уверен, что это была всего лишь очередная подделка. По правде говоря, мисс Карнахэн, я был о вас лучшего мнения. Вот уж не думал, что вас так просто ввести в заблуждение... Что же касается самой этой шкатулки... – и Бей потянулся рукой к золотому восьмиугольному артефакту на столе, – я, наверное, смог бы предложить за нее скромную сумму.

Глаза Джонатана хищно заблестели, но Эвелин успела схватить шкатулку, прежде чем пальцы доктора коснулись ее.

– Нет, спасибо, доктор Бей, – быстро заговорила девушка. – Дело о том, что мы уже передумали. Эта шкатулка не продается.

С этими словами она вышла из кабинета босса, и Джонатан, не выпуская из рук обгоревшую карту, поспешил за сестрой, так и не поняв, что она задумала.

Джонатан Карнахэн был полным профаном в египтологии и ровным счетом ничего не смыслил и археологии вообще. Но зато он успел досконально изучить все до единого питейные заведения Каира – от роскошных коктейль-баров с плюшевыми креслами в до­рогих отелях «Континенталь» и «Шепард» до портовых забегаловок, куда вряд ли отважился бы загля­нуть приличный англичанин (надо заметить, что из тех, кто все же рискнул это сделать, обратно вышли далеко не все). Однако Джонатан с его вечной жаждой и деньгами был желанным гостем повсюду.

Это открывало ему доступ не только к бесконечным возлияниям, но и к всевозможной информации. Имен­но Джонатан и выяснил, что в настоящий момент не­кий Ричард О'Коннелл проводит время в самом отвра­тительном месте Каира, который и так славится ог­ромным количеством жутких мест, а именно в городской тюрьме.

Сделав с полдюжины звонков нужным людям, Джонатан умудрился даже устроить встречу с начальником тюрьмы, которого звали Гад Хасан.

«Правитель» этой неописуемой «дыры» оказался жирным и неопрятным господином. Его свиноподоб­ную физиономию немного оживляли черные сверка­ющие глаза. В густых усах Хасана можно было раз­глядеть крошки сразу нескольких блюд, а по густой щетине, покрывавшей щеки и подбородок, – предпо­ложить, что бритвой он пользовался не чаще одного раза в неделю.

Начальник тюрьмы в мятом бежевом костюме, пропитанном потом и покрытым пятнами от вина, жирной пищи и еще бог знает от чего, ловко подхватил Эвелин под руку. Этот жест мог показаться одно­временно и учтивым, и распутным.

– Добро пожаловать в мою скромную обитель, – приветствовал он девушку. – Редкая честь прини­мать здесь у себя столь элегантную женщину. Мало кто пожелал бы переступить порог моего убогого жи­лища.

Мелодичные нотки, часто возникающие у говоря­щих на английском арабов, и хорошее знание языка произвели на Джонатана впечатление. При этом не следовало забывать, что Хасан в отличие от прочих арабов был все-таки начальником и обладал к тому же недюжинной сообразительностью и умом. Он про­вел Карнахэнов через узкий двор, разделенный внут­ри перегородками и похожий на загон для скота. Из центрального двора во все стороны тянулись темные коридоры, из которых доносились отчаянные вопли и несло страшной вонью. Джонатан подумал, что именно это зловоние и вызывает стоны заключенных.

Эвелин, прижимающая к груди сумочку из кроко­диловой кожи, выглядела довольно мило. Ее наряд из платья и кардигана дополняла шляпа с плоскими по­лями, защищающими глаза от солнца. Даже чересчур мило, как подумал Джонатан, для посещения подоб­ного свинарника...

Придерживая Эвелин под локоток одной рукой, другой Хасан широким жестом обвел посыпанную щебнем площадку:

– Вот здесь наши гости могут пообщаться с заключенными...

– Довольно мило, – произнесла Эвелин. Ее сар­казм был настолько тонок, что его не уловил даже Джонатан.

Эвелин до сих пор дулась на брата. Она была про­сто взбешена, узнав, что Джонатан вовсе не находил шкатулку на раскопках возле Луксора, а раздобыл ее в одном из самых отвратительных заведений во французском квартале.

– Так ты мне солгал! – укоряла она его с чувством ущемленного самолюбия.

И чему эта дурочка удивляется? Ложь дается трудно только поначалу. Когда постоянно обманываешь, поневоле овладеваешь этим искусством. И уж если ты не в состоянии обвести вокруг пальца тех, кто тебя любит, то что говорить о людях совершенно посторонних?

Джонатан пояснил, что вытащил шкатулку из кармана бесчувственного О'Коннелла, участвовавшего в пьяной потасовке, после чего его (О'Коннелла) сразу же арестовали. Эвелин, возмущенная столь жутким, по его словам, поступком «собственного брата», нас­тояла на том, чтобы порасспросить предыдущего владельца шкатулки (однако ни словом не обмолвилась о том, чтобы вернуть ее хозяину).

Эта идея показалась Джонатану не слишком удач­ной. Все-таки шкатулку он украл, а воровство в Каи­ре наказывается настолько жестоко, что любой поче­сал бы в затылке (или в другом место), прежде чем решиться на такое.

Начальник тюрьмы подвел их к просторной нише, забранной решеткой. Такое помещение было бы впол­не уместным где-нибудь в зоопарке, например в обе­зьяннике. Этот «загон» являлся частью тюремной сте­ны, и, видимо, в него приводили на свидание заклю­ченных.

– А почему мистер О'Коннелл в тюрьме? – обра­тилась к Хасану Эвелин. – Я понимаю, что он был за­держан за поведение, оскорбляющее общественную нравственность...

Начальник тюрьмы пожал плечами:

– А почему бы вам не спросить об этом его самого? Он объяснял это своей любовью к приключениям. Я вам так скажу: вы вовремя успели прийти сюда. Я ви­дел в списке на сегодня его фамилию.