— Но он ценный солдат и прекрасный мечник. — Иногда Агильяр жалел о том, что его спасли.

— Он солдат Веласкеса, а не наш. Он склоняет солдат к мятежу, вкладывая страх в их сердца. Вряд ли он нам пригодится.

— Может быть, стоит поговорить с ним, — предложил Нуньес, поправляя очки.

Его очки постоянно сползали к кончику носа. В джунглях они запотевали, а на борту корабля стекла пачкали соленые брызги. Но Нуньес все равно их носил. Казалось, без них он даже хуже слышит.

— Поговорить о чем? Я его предупреждал. Который час, Нуньес?

— Десять вечера, сеньор Кортес.

«Пора остановить все это», — подумал Нуньес. Его беспокоило то, что Кортес хочет казнить своего, и Нуньес опасался, что казни не прекратятся до тех пор, пока не умрут и те, кто выдвигал обвинения. Естественно, ему не нравились разговоры, в которых покорность связывалась с христианским долгом, а война — со священными крестовыми походами.

— Ты мог бы отправить Куинтаваля в Испанию, — предложил отец Ольмедо.

— Я бы поехал с ним в качестве стражника, — вызвался Агильяр.

— Чтобы он уехал в Испанию и там строил нам козни, в то время как здесь мы намереваемся принести высшую жертву во имя Бога и страны?

Вообще-то, Кортес не собирался употреблять слово «жертва», но сейчас все были слишком взволнованы и обеспокоены, чтобы особо придираться к словам.

— Он молод и упрям — в этом его грех. И давайте трезво смотреть на вещи. У него есть конь, — заметил Агильяр.

— Ты предлагаешь нам простить чьи-то гнусные преступления только из-за того, что преступник молод? Мы заберем коня, Агильяр, и тогда он станет нашим. Помня о предстоящей схватке с Моктецумой, друзья мои, мы не можем себе позволить встречу с солдатами Веласкеса и неповиновение в собственных рядах. Так наше войско разрушится изнутри. Нам придется принять это тяжелое решение, друзья мои. Подумайте о себе, подумайте о Куинтавале. На войне часто приходится выбирать меньшее из двух зол, и мы всегда, всегда должны защищать в первую очередь себя. Разве это не утверждает одна из десяти заповедей?

— Не уверен, — рискнул высказаться Нуньес. — Сейчас уже десять минут одиннадцатого. Я думаю, нам пора спать.

— Всегда должны защищать в первую очередь себя? Такой заповеди нет, — сказал Франсиско.

— А зря. Вы что, не видели, как солдаты Веласкеса мчались на конях к докам, когда мы уплывали с Кубы? Он собирался отозвать нас. Если с Кубы прибудет корабль под командованием Веласкеса или одного из его лакеев, то для нас это добром не кончится.

— По моему скромному мнению, только суд может определить степень виновности или невиновности. Правосудие и справедливость. — Нуньес очень старался не противоречить мнению окружающих. Сперва казнят обвиняемого, затем того, кто хотел его защитить, и кто знает, где остановится эта волна насилия?

— Суд? Публичное обсуждение? Разве это не Иуда говорил: «Я умываю руки», Нуньес? Тут нечего обсуждать. Наказание за измену — смерть.

— Измена неугодна Богу, — добавил Берналь Диас, покосившись на Нуньеса.

— Думаю, я могу выступить судьей в вопросе о том, что угодно Богу, а что нет, — сказал отец Ольмедо. Он всегда старался не вмешиваться в подобные дискуссии, но казнь… это уж слишком.

— Мягкое сердце, а значит, каша вместо мозгов, — отрезал Кортес.

— Видите ли, капитан Кортес! — взвился отец Ольмедо. — Нигде я не слышал поговорки «Мягкое сердце, а значит, каша вместо мозгов». Я не встречал такого выражения ни на мессах, ни в проповедях, ни в посланиях, ни в гимнах, ни в эпистолах, ни в евангелиях, ни в пословицах. И если уж на то пошло, я превосходно владею латынью. Пусть мне уже тридцать пять, но я по-прежнему могу проспрягать глагол-другой и прочитать наизусть молитву «Аве Мария».

Отец Ольмедо сбежал из Испании, столкнувшись с тем, что после реконкисты Гранады власть церкви оказалась настоящей катастрофой для тех, кто был способен свободно мыслить. И вот он здесь, вдалеке от Испании, на расстоянии в целый океан, и снова столкнулся с тем же злоупотреблением священной миссией. С инквизицией Нового Света.

— А ты что скажешь, Исла?

— Я скажу, что вы тут командир, капитан-генерал, и, что бы вы ни приказали, это станет для меня законом.

— Молодец, верно сказано.

— Вы подорвете боевой дух солдат суровостью такого наказания, если мне позволено будет заметить, — настаивал отец Ольмедо.

— А по-моему, ничто так не поднимает боевой дух, как хорошая казнь.

— Нам не следует убивать одного из наших. — Альварадо был в ужасе от того, что он сам же и спровоцировал.

Он выдал Кортесу тайну Куинтаваля, пытаясь добиться его расположения, и вот к чему это привело. Ах если бы он только мог забрать назад свои слова, проглотить их! Чтобы добиться благосклонности командира, он предал человека, чьим единственным преступлением была пьяная болтовня. И за это Куинтаваль должен умереть? Альварадо казалось, что теперь, что бы он ни сделал, какую бы сторону ни принял, все пойдет плохо. Одно несчастье потянет за собой другое.

— Но ведь ты об этом заговорил первым, Альварадо. Раз начал, так и заканчивай. О чем ты думаешь, Альварадо? О моей наложнице, донье Марине?

У Альварадо сжались яички. Если сейчас ему удастся не обмочиться, решил он, то он будет служить Господу Богу всю оставшуюся — жалкую — жизнь.

В темноте своей комнаты Малинцин сидела тихо-тихо. Она обхватила руками живот, думая о том, что Кортес вовсе не столь милосерден, как ей казалось, а ведь ее предательство было страшнее; вероятно, она совершила самое страшное для женщины преступление. Так почему Кортес не наказал ее? Он ее слишком сильно любит. Вот оно что. А вдруг… какая ужасная мысль… он просто откладывал наказание за совершенный ею проступок? Вдруг он пытал ее страхом? Нет, так бы он не поступил. А может быть, наказывая Куинтаваля, Кортес хотел продемонстрировать Альварадо свое могущество? Нет, он не станет казнить Куинтаваля. Убить кого-то в бою — таков был долг, необходимость. Но убивать Куинтаваля? Нет, это просто уловка.