Шрифт:
— Князь Андрей Юрьевич велит к себе.
И рядом десяток суздальских гридней в полной броне.
Факеншит, какая же это уже серия пошла?! Что у меня третья ночь без сна — понятно. Но Андрей-то как держится? Или он днём перекемарил? Похоже — так. Вижу, что Боголюбский устал, но глаз острый:
— Сказывай.
— Говорил с эмиром. Обещал ему построить город на Стрелке. Большой и крепкий. Просил денег, людей, скота, хлеба. Вроде — даст.
— Присягал?
— Нет.
Вот чего собственно, я так и юлил с присягой. Мне-то плевать. А для Андрея это… аргумент. Для выводов.
Смотрит. Глазами сверлит. Он не верит ни одному моему слову. Конечно: поверить, что противник будет финансировать строительство форпоста против самого себя…
— Почему?! Почему он тебе доверяет?!
— Потому что апофения. Видят, но не разумеют.
— ??!
Как они меня заколебали! Я имею ввиду — мои штаны с трёхслойными завязками. И правители — тоже.
Достаю, показываю.
— Так ты обрезанный?!
— Нет! Факеншит! Я — облезшний! Я же тебе рассказывал! С меня вся кожа слезла! И отсюда тоже! А потом наросла вот так! А эмир решил… Потому что он — идиот!
— Та-ак… А веруешь в кого?
Как вы мне все надоели! Я вообще ни в кого не верую!
«Дух рабства кроется в кумирне и в Каабе, Трезвон колоколов — язык смиренья рабий, И рабства черная печать равно лежит На четках и кресте, на церкви и михрабе. … Бушуют в келиях, мечетях и церквах, Надежда в рай войти и перед адом страх. Лишь у того в душе, кто понял тайну мира, Сок этих сорных трав весь высох и зачах».Сколько же столетий должно пройти, чтобы мудрость Хайяма стала не только доступной, но и воспринятой?! «Видят, но не разумеют. Слышат, но не внемлят»…
Вытаскиваю из-за ворота крест нательный. Юлькин противозачаточный.
Охренели религиозные. Всё вокруг одного и крутятся. И вот так — всё средневековье! Хотя понятно: основные инстинкты и их канализация с деформацией — в основе каждого массового вероучения.
Я поправляю одежду, никак не запихнуть правильно рубахи в штаны. Андрей мрачно меня рассматривает. Он — не верит. Он знает, что верить изменнику нельзя. «Единожды солгавший — кто тебе поверит?». Я — изменник? — Чему изменил? «Солгавший»? — В чём солгал?
Андрей не может найти противоречий в моих рассказах.
Ибрагим — глуп? Битый враг — всегда глуп. Обрезание? Но вот же — и на голове плешь, вся кожа слезла. Куча непривычного, нестандартного, сомнительного… Но под каждое утверждение находится подтверждение… И эти падающие стаканы… Пророчества истинные и пророчества ложные… странная бумага, странные ножики, странная телега, странная икона, странные речи…
Да срубить ему голову! Чтобы свою не мучить. Но вот же: вчера четыре причины были. Для топора. И… не срубилось… Теперь появилась пятая — измена. Так оно выглядит — сговор с противником, получение от него обещания материальных ценностей, помощи… Но таковым не является… А дома ждёт эта история с женой… и надо бы отдариться за наложницу… и героев казнить без явной вины — в войске негоразды будут…
— Сейчас ты присягнёшь мне.
— Нет.
Ух как он не выносит слова «нет»! Опять железяку святого предка начинает искать руками, не глядя.
— Брат, ты забыл. Изгнание. Я — не-Русь. Иначе — ты обманул князей. Взял себе землю.
Смотрит. Меч дёргает. Туда-сюда, в ножны — из ножен. Скрип-скрип. Вжик-вжик.
Я плету паутину мира. Я сплетаю ниточки-шнурочки. Связывающие нас. Меня с ним. В этом плетении — вражда и дружба, ненависть и радость. Ты не хочешь назвать меня братом, тебе привычнее видеть во всех врагов. Но ты не можешь выдернуть одну-единственную паутинку, не можешь сказать:
— Враг! Рубить!
Потому что всё плетение, все нити склеены. Склеены твоим интересом, окутаны туманом нового, невиданного, непривычного.
Логика вражды, тела, функции требует:
— Убей его! Мир станет проще!
Логика души, любопытства, надежды возражает:
— Убить? И никогда не узнать? Потерять… не попробовав?
«Свобода хотеть» вырастает из «возможности знать». Не знаешь — не захочешь. Не сможешь захотеть. Тебе не нужна часть твоей свободы? Части тебя? «Мир проще» — это хорошо? Площе, серее, скучнее… — лучше?
У меня ничего бы не получилось с Романом Благочестником. Или с его братьями. Разве что, сам Ростик… Среди десятков Рюриковичей этого времени, Боголюбский — едва ли не единственный. Один из очень немногих, способных увидеть, услышать новое. Не испугаться, не отбросить:
— Фу. Хрень какая-то помстилась. Свят-свят-свят.
Хоть и с трудом, с постоянным раздражением, со скрипом зубовным, но понять: это — иное. Обладающий столь высоким уровнем самоуверенности, чтобы поверить. Поверить самому себе, своим глазам и ушам: это — не мираж, не больной бред — реальность.