Чарджи душил, не отпускал. Пришлось вспоминать. Ответ Гамлета Лаэрту. В могиле Офелии:

Вот так. А я и не знал. Что и для него она… «лампари». Только кричать на меня сейчас… не надо.

Только хвастать мне… не интересно. Больно как-то…

— Ты хочешь увидеть мои слёзы, Чарджи? — Их нет. Смыла река. Ты хочешь увидеть мой гнев? Его нет — остудила вода. Ты хочешь увидеть моё горе? Это не цацка, не прикраса на шею. Им не хвастают.

— Месть! Кто это сделал?! Я хочу видеть его кровь! Я хочу вырезать его печень! Я хочу…!

— Мести — не будет.

— Что?! Ты позволишь этим мерзавцам… этим подонкам… этим зверям…!

— Я что — настолько нечистоплотен? Неопрятен? Неряшлив? Грязен и вонюч?

— Причём здесь…?!

— Месть — роскошь. Мести — не будет. А дерьмо… его надо убирать. Пойдёшь ко мне в помощники мусорщика? А? Хан-ассенизатор… тебе как?

Чарджи глупо хлопал глазами. В его состоянии… после вчерашнего и сегодняшнего — доходит медленно. Но меня отпустил. И я смог спокойно продолжить придумывать разные варианты… откачки той части выгребной ямы под названием «Святая Русь», которая… уничтожила её жизнь. И испортила жизнь мне. И, вот, как оказывается, Чарджи — тоже.

Нет, деточка, не поэтому. Да знаю я чего миннезингеры с бандуристами придумывают! Балалаечники-романсеры. Дескать, вернулся Зверь Лютый на могилку суженной, обрыдался соплями по уши, ударился оземь и обернулся Колдуном Полуночным. Властителем Севера. И всяких окрестностей.

Фигня. Враньё. Но им за такое — подают щедрее.

Я никогда не лил слёз на её могиле. Сначала… слёз не было. Когда вернулся… не было могилы. После ухода ратей местные «петухи» разорили захоронения. Наслушались, что русские — воинов в богатом облачении хоронят. Как псы бродячие… Всё перерыли, поломали, выбросили. Потом пришлось заново мёртвых по всему верху собирать да закапывать. Там уже многих и опознать нельзя было.

Не знаю я где её могила. Знаю только — здесь где-то. Может — тут, может — там, может — в овраге. Она — здесь. Но не — тут вот.

Как храм Соломона: был дом господень, стоял. Площадка осталась. Но где конкретно «святая святых» была — никто не знает. А кощунствовать, топтаться по тому месту, где Господь пребывал… Один чудак носильщиков из басурман нанимал, что бы они его по Храмовой горе на носилках носили — боялся Бога своими пятками обидеть.

А я наоборот — город поставил. Люди здесь — и жрут, и пьют, и… всё делают. Живут. Нехорошо поселение на крови ставить. На том месте где люди резались да умирали, где покойники лежат. Но когда меня вскорости припёрло…

Место это — Дятловы горы — я запомнил. Накрепко. Из-за неё. И как припёрло — вспомнил первым. В основании Всеволожска не одна причина — многое сошлось. Из вещей долгих, вечных. И из дел кратких, сиюминутных. И из душ многих. Моей и её — тоже.

Жестокость? Нет, красавица, не от этого. Да и не жестокость у меня. Я — не мститель. Вид чьих-то мучений, ужаса в людских глазах, расчленённых тел, сожжённых деревень, летящих ошмётков окровавленного мяса… меня не радует. Я — просто уборщик, ассенизатор, чистильщик. Просто — добросовестный, последовательный, занудный. А притормаживать меня в моём стремлении к чистоте и порядку — стало некому.

«Неужто»? — Ужто. Встречал. Людей. Не таких, но схожих. Силой души своей. Силой, добротой, беспощадностью… Самостью. Но… и они другие, и я не тот. Время. Моё личное время для… уже ушло.

Тю… Уймись деточка. Ты — не такая. Не обижайся. Ты — другая. А вот какая…? Тебе решать. Ныне ты себя сама лепишь. Пока молодая. Что слепишь — то и похлебаешь. Иди, егоза, притомился я сегодня. Сказки сказывать да былое вспоминать.

«Жизнь — это то, что происходит пока ты строишь планы» — есть такая мудрость. Пока я строил планы — вокруг шла жизнь. Которая заставляла эти планы менять: сразу же после обеда приехал Сигурд. Сам.