А еще он любил землю. Он ощущал мистическую причастность к ней и впитывал в себя малейшую перемену в ландшафте, связанную с чередованием времен года. Возможно, это ощущение пришло к нему в армии, когда, постоянно перемещаясь из одной горячей точки планеты в другую, у него не было возможности остановиться и оглядеться по сторонам.

Впрочем, когда живешь под страхом в любой момент всего лишиться, — а в спецподразделениях армии США, где он служил, жизнь была всего лишь разменной монетой, — времени на философствования не остается, да и охота к этому появляется редко. Да и вернувшись на родину, он не горел желанием раздумывать над причудами и загадками бытия; вместо этого он выпивал пару банок пива, отправлялся в злачные кварталы, а затем, оттянувшись в течение нескольких дней, приступал к подготовке новой операции. В перерывах же, если таковые случались, все его дни посвящались тренировкам, не оставляя времени для рассуждений и послаблений самому себе.

На собственном ранчо он в первый раз за всю жизнь почувствовал себя самим собой. Здесь он обрел пространство, принадлежавшее ему одному, раковину для своей нелюдимости и неприязни к бесполезному общению. Какого же черта, спрашивается, он без конца возится теперь с этой женщиной?!

— Округ Конард, городок Конард, бухта Конард, — заговорила Фэйт, когда они вышли из машины. — Мне всегда хотелось спросить папу, живут ли и сейчас хоть какие-то Конарды в округе Конард.

— Есть одна. Эммалайн Конард, всем известная как мисс Эмма, заведующая окружной библиотекой.

На губах у Фэйт промелькнула улыбка.

— Ей под девяносто, и она никогда не была замужем? Я угадала?

— Нет. Она ваша ровесница, но рассуждений о замужестве и впрямь на дух не переносит.

— Почему же?

— Вообще-то, вся эта история случилась давно, еще до моего возвращения сюда, и все, что я слышал, это рассказ о заезжем коммивояжере, который забыл оповестить мисс Эмму, что женат. С тех пор всякий мужчина, который в своем любопытстве посмеет зайти дальше рассуждений о прелести маленьких провинциальных библиотек, рискует тем, что его пошлют куда подальше открытым текстом. Но про таких смельчаков я что-то давно уже не слышал.

— Грустно.

Мик застыл на пороге.

— Разве? Я-то полагал, что вы со всей горячностью заступитесь за нее.

Фэйт отвернулась, почувствовала, как к глазам подступают негаданные и такие ненужные сейчас слезы.

— Не все же мужчины такие, как Фрэнк, — хрипло прошептала она.

Но до Мика едва ли дошел смысл сказанного. Его бросило в дрожь от этого мягкого хрипловатого шепота, за которым таились с трудом сдерживаемые слезы, и он на мгновение ощутил себя тем юношей-индейцем, который в то далекое лето опекал ее как старший брат.

Он и тогда, в общем-то, не имел никакого права претендовать на роль утешителя, а сейчас — и того меньше, но…

Проклиная себя за сентиментальность, он вдруг подхватил Фэйт на руки и внес в дом. Даже на шестом месяце беременности она весила едва ли больше подушки, набитой гагачьим пухом. Нет, ей надо побольше есть. И побольше заботиться о себе. Она, как и прежде, нуждается в том, чтобы ее лелеяли и холили.

Он действовал интуитивно, просто за последние двадцать четыре часа Фэйт пробудила в нем так долго дремавшие инстинкты. Мик совершенно не думал о том, что и зачем делает. Единственная вещь, в правильности которой он сейчас не сомневается, это то, что он несет ее на руках, что ее тонкие руки обвивают его шею, а ее теплое дыхание овевает его щеку.

— Мик!..

— Тсс! — тихо сказал он, толчком ноги закрывая дверь и направляясь к лестнице. Ему следовало соблюдать дистанцию, но именно здесь он потерпел полное и сокрушительное поражение. Он так и не смог держаться с нею отстраненно, и это началось с тех самых пор, когда ей было всего шесть лет, и она пешком ходила под стол.

Уединение. Его он жаждал всю жизнь. Он сам себе был лучшим другом, если не считать, конечно, Натана Тэйта и Рэнсома Лэйерда. Он чувствовал себя самодостаточным и редко испытывал неудобство от своего холостяцкого житья-бытья.

А еще он был шаманом. Побродив по дорогам жизни, он твердо уверился в том, что способен видеть то, чего другие не замечают. Его приятели утверждали, что на затылке у него третий глаз, и что он слышит звуки еще до того, как они прозвучат. Они и прозвали его не шефом, не погонялой, не даже туземцем, как многих других представителей коренного населения Америки. Нет. Они прозвали его колдуном.

Но и от этой его способности, как оказалось, толку мало: неожиданно что-то внутри его треснуло. Убежденный отшельник, он больше не желал оставаться в одиночестве. Мужчина, привыкший доверять только себе самому, ощутил вдруг, что отчаянно нуждается в чьем-то душевном тепле.

Давно пора было опомниться. Но Фэйт! Странно безмятежная, она прижалась к его плечу, не пугаясь больше его угрюмости и мрачного огня, пылающего в его глазах.

Столько раз она переживала из-за своего маленького роста и хрупкого сложения. Ей казалось, что, будь она иной, люди по-другому бы к ней относились. Мик снова заставил ее ощутить свою миниатюрность, но иначе — волнующе и возбуждающе. Он заставил ее почувствовать себя хрупкой, но защищенной, маленькой, но именно поэтому особенно оберегаемой.