Он положил трубку, надел шляпу, нашел в ящике стола новую сигару и, посвистывая, двинулся к двери.

В этот вечер Десница Эванс, невысокого роста, смуглолицый, с каменными глазами, расположился в баре Роки Хейфица, поставив правую ногу на бронзовую рейку, которая тянулась вдоль стойки. Пальцы левой руки обнимали бутылку виски, из которой он регулярно наполнял маленький стаканчик, стоявший перед ним. Правая рука или свободно висела, рядом с выпуклостью в кармане пальто, или лежала на стойке, готовая в любой момент схватиться за рукоятку другого пистолета в плечевой кобуре. Его глаза не отрывались от длинного зеркала за спиной Роки, в котором он видел и зал, и входную дверь.

За вечер несколько человек подходили к Деснице и предлагали угостить его выпивкой. Всем он отвечал одно и то же: «Я сам покупаю себе выпивку». После этого разговор сам собой заканчивался. Вероятность того, что Десница его продолжит, сводилась к нулю. Если выражение «In vino veritas» хоть в малой степени соответствовало действительности, и алкоголь разъедал скорлупу, под которой пряталась истинная сущность человека, то у Десницы под первой скорлупой проступала вторая, куда более прочная.

За полчаса до полуночи на стойке затрезвонил телефонный аппарат. Роки ответил: «Алло? Неправильно набрали номер», — и бросил трубку.

— Эй, вот пластинка, которую, наверное, никто из вас не слышал, — и он взял верхнюю из стопки.

— Никакого чертова джаза, — предупредил невысокий чернявый мужчина, сидевший у стойки.

— Это не джаз, — ответил Роки, вставляя новую иглу, — это настоящая музыка. Музыка супа и рыбы-фиш. Она называется «Вести те Габби».

Он включил фонограф, и бар заполнил голос великого тенора и рвущая душу музыка Леонкавалло. «Смейся, паяц, над разбитой любовью», — пел Карузо. Лицо Десницы просветлело, потом затуманилось, он уставился в пол. И пока Карузо пел, кляня судьбу, которая заставляет его веселить толпу, когда рушится жизнь, Десница не отрывал глаз от пола. Скорлупа треснула.

Десница не видел, как открылась дверь и в бар вошел Джек Фаррелл. Он слышал только мощный голос Карузо, озвучивавший душевные страдания Канио. На последней ноте он механически поднял обе руки, чтобы поаплодировать.

— И не опускай их! — рявкнул Джек Фаррелл. Десница вскинул голову, чтобы увидеть нацеленный на него револьвер сорок пятого калибра, который держала крепкая, в веснушках, ирландская рука. — Не опускай их, итальяшка!

Его опытные пальцы прошлись по пальто Десницы, достали оба пистолета, из кармана и из плечевой кобуры, а потом Фаррелл рассмеялся прямо в смуглое лицо:

— Нет слабого места, так? Не позволишь себя ущипнуть? Убьешь любого, кто тебя ущипнет, да? — Он защелкнул стальные браслеты на запястьях Десницы. — Теперь можешь их опустить. Теперь у нас на них много чего есть, и Роки может без риска для себя рассказать все, что ему известно о Скотти Дункане.

Десница Эванс застыл, как памятник, глядя на Фаррелла с ненавистью гремучей змеи, которой перебили позвоночник.

— У тебя не было слабого места, — продолжал Фаррелл, широко улыбаясь. — Выпивка тебя не брала. Женщины прельщали не больше, чем игральные автоматы. И завтра ты собирался меня убить. Но слабое место у тебя все-таки нашлось. Твоя настоящая фамилия Гуардалабене, так? — Десница с момента ареста не произнес ни слова, вся распирающая его ненависть сосредоточилась в глазах. Лицо оставалось каменным.

— Его фамилия Гуардалабене, Роки, — повернулся к бармену Фаррелл. — И от кармана его руку мог оторвать только голос того итальяшки. И твоей «эшиллесовой пятой», мистер Гуардалабене, оказалась музыка. Позвони в участок, Роки, пожалуйста.