Как работник я неизмеримо лучше, чем Гробовой. В Комбинате это общеизвестно. Но Гробовой получил более высокую награду, чем я. Где тут справедливость? А она тут на самом деле есть: Гробовой занимает более высокое служебное положение, и потому ему положена более высокая награда. Вот именно эта наша общая справедливость порождает нашу личную несправедливость. Если бы я попытался заявить вслух, что заслуживаю более высокую награду, чем Гробовой, весь коллектив Комбината встал бы на защиту Гробового против меня. Меня обвинили бы в безнравственности.

Как быть в таких ситуациях? Выход один: не придавать ей значения. Но есть ли это решение нравственное? Миллионы людей в сталинские годы делали вид, что ничего не знают о массовых репрессиях, — «не придавали им значения». А можно ли это оправдать с моральной точки зрения? Ведь таким путем можно оправдать все что угодно. Где проходит принципиальная грань между явлениями, игнорирование которых проводит грань между нравственностью и безнравственностью? Можно, конечно, принять за критерий то, что касается лишь лично тебя и что касается других людей. Но и это различение неопределенно. Например, тот факт, что орден получил паразит, хапуга и карьерист Гробовой, касается не только лично меня, но и всей нашей системы вознаграждения. Как быть? Помалкивать? Все помалкивают. А нравственно ли это? Столько лет труда — и медаль! Только и всего. Солнце не стало от этого светить ярче. Моя комнатушка не увеличилась ни на один квадратный сантиметр. Пища не стала вкуснее и сытнее, а одежда — красивее. Мир сохранил цвет и запах заношенной солдатской портянки. Так почему и ради чего я должен быть в чьих-то рядах? И я не вижу разницы между рядами созидателей и разрушителей: последние все равно хотят что-то созидать, а всякое созидание имеет конечным итогом разочарование и тоску о прошлом. Вот так я бьюсь между двумя крайностями, как та муха между стеклами в моем кабинетике. Но никто не откроет мне форточку, чтобы дать мне вылететь на волю, ибо такой форточки для меня вообще нет.

Короче говоря, какое бы явление нашей жизни мы ни взяли, мы оказываемся в затруднении с применением к нему нравственных оценок. Навязывается вывод: надо жить не по правилам некоей абстрактной морали, заимствуемым нами из прошлого, а по правилам конкретной морали, соответствующей условиям нашей жизни. А вторая лишь по видимости есть мораль. В наших условиях позиция морали вообще есть позиция ложная. Но в таком случае вся моя жизнь есть ошибка.

Слепой сказал, что со мною обошлись, конечно, несправедливо. Но с какой точки зрения? Он рассказал мне по этому поводу такую историю.

В США молодой парень был приговорен к смерти за убийство. Но приговор не привели в исполнение сразу. Семь лет тянулась волокита. Казнь все откладывали по каким-то причинам. За эти годы парень перечитал сотни всяких книг, изучил различные науки, стал образованным, много размышлял, сам начал писать книги. Он стал совсем иным за эти годы — стал совсем иной личностью. И вот наконец-то волокита судебная закончилась, и приговор был оставлен в силе. Его казнили. Но казнили не того человека, который совершил преступление, а уже совсем иного. Можно ли считать эту казнь справедливой? С точки зрения индивидуальной — нет, а с точки зрения общества, выработавшего определенные средства самозащиты от преступлений, — да.

И все-таки я говорю себе: живи! Раз родился, живи. Живи, и одним этим ты вознаграждаешься за любую твою добродетель. Рождаясь, мы фактом рождения обрекаемся на грех и страдание. Эту простую мудрость люди постигли много тысячелетий назад. Умирая, мы фактом смерти освобождаемся от греха и страданий. Потерпи немного, и придет твоя всеискупающая смерть. А пока живи!

Отмечали день рождения Фюрера. Утверждения Солдата насчет «богатств» родителей Фюрера оказались сильным преувеличением. Скромная двухкомнатная квартира. Но у нас уж так принято: если кто-то живет хоть немного лучше нас, так он нам кажется «миллионером». Отец Фюрера был офицером во время войны, трижды ранен, инвалид. Естественно, заговорили о войне. Я помалкивал: война вообще не моя тема. То, что говорили другие, было для меня чрезвычайно интересно, поскольку говорили люди, не пережившие войны.

— В прошлую войну, — сказал отец Фюрера, — две армии были лучшими в мире: немецкая и наша. Немецкая была лучшей с точки зрения готовности убивать, а наша — с точки зрения готовности умирать. Мы превзошли немцев в нашей способности. И потому победили.

— Нам наша победа обошлась дороже, чем немцам поражение, — заметил Остряк.

— Сравните, как живут побежденные немцы и победившие их русские! Стоило ли побеждать?!

— Ты что же, предлагаешь начать войну и проиграть ее, чтобы потом лучше жить? — спросил Солдат. — Война приведет к гибели человечества.

— Человечество скорее всего погибнет не от войны, а от мусора, — спокойно сказал Слепой. — Оно задохнется в своей собственной помойке, в которую превратит планету. А в мусоре и в помойке лучше всего себя чувствуют крысы и черви. Они пророют ходы, устроят свои дворцы. Будут жить в полном изобилии. И создадут свою крысино — червячную цивилизацию. Так что нет никаких оснований для пессимизма.

— У нас на заводе, — начал рассказывать Остряк, — с докладом о будущей войне выступил генерал из штаба военного округа. Он сказал, что США утратили превосходство над нами по всем видам современного оружия, а что касается обычных видов вооружения и состояния готовности, все армии мира уступают нашей. Кроме того, мы имеем такие виды оружия, о которых мир еще не знает и по которым мы опередили Запад по крайней мере лет на тридцать. Наконец, мы имеем несомненные преимущества с точки зрения территориального распределения населения и природных ресурсов. По самым скромным подсчетам в США в результате нашего атомного удара уцелеет не более десяти процентов населения и промышленности, у нас же уцелеет по крайней мере шестьдесят процентов. У нас есть стратегические запасы продовольствия по крайней мере на пять лет. Есть надежные бомбоубежища. Так что нам бояться войны нечего. Мы уверены в победе. Мы обязаны понять, что нынешние продовольственные трудности во многом связаны именно с созданием стратегических запасов продовольствия.

— Врет твой генерал, — возразил Слепой. — Никаких стратегических запасов нет. Еще несколько месяцев такой полувоенной атмосферы, и мы начнем голодать в полном смысле этого слова. Насчет нашего превосходства явно преувеличивает. Из-за чего в таком случае такая наша нервозность по поводу нейтронной бомбы! Бактериологическое оружие у нас есть. Но не думаю, что его нет у американцев. К тому же это — палка о двух концах. А чтобы вывести страну из строя, достаточно уничтожить тридцать, а не сорок процентов. Наши шестьдесят процентов — это за счет народов окраин страны и сельских местностей. Наконец, главное в будущей войне — не нанесение смертельного удара по врагу, а способность выжить после получения такого удара и использовать результаты победы. Я не верю в возможность новой войны в ближайшее время. Мы шантажируем мир и свое население угрозой войны — это удобно во многих отношениях. Но к войне мы еще не готовы. Еще нет психологической решимости развязать большую войну сейчас и идти до конца. История с интервенцией в Афганистан есть тому доказательство. А через несколько лет Запад уравняет силы. Так что приготовимся к новым долгим годам скучной и унылой, полуголодной и полувоенной мирной жизни. Что нам забивать головы чужими заботами?! Война и прочее нас не касается. И если бы война!.. Увы, нам угрожает беспросветный мир. Чрезмерно затянувшийся мир, в течение которого люди готовятся к войне, страшнее войны. Чем дольше длится мир, тем лучше люди подготовятся к войне, и тем страшнее будут ее последствия.