— Прописные истины, — прохрипел Млый, кашляя и сплевывая попавшую в легкие воду.

— Прописная глупость не следовать прописным истинам, — остался верен себе дасу.

— Где птицы? — Млый приподнялся на локте. — Отсюда их не видно.

— Ты не хочешь рассказать мне, что произошло, когда цветок утащил тебя под воду?

— Нет, — угрюмо отрезал Млый. — Как-нибудь в другой раз.

От его одежды воняло тиной и гнилью, волосы слиплись, а руки покрыли кровавые волдыри, но решимости как можно скорее достигнуть выхода из Нави не убавилось.

— Придется обходить низину по дальнему краю, — Сторожич помог Млыю подняться. — Не хочешь ведь ты попасть в ловушку еще раз?

Одного раза оказалось достаточно. Они вернулись назад, и с того самого места, откуда Млый увидел птиц, теперь не было видно ничего, кроме пустого горизонта.

— Я так и знал! — разочарование было слишком сильным, Млый устало сел прямо на землю. — Скажи, Сторожич, зачем Марене нужна моя смерть? Почему она не хочет выпустить меня из Нави? Ведь ты говорил, что наши миры двуедины и существуют, поддерживая друг друга. В таком случае в поступках Марены нет логики.

— Нет — с точки зрения твоей человеческой логики. Логики Другого. Но ты ошибаешься даже сильнее, чем тебе кажется. Марена не желает твоей смерти, как не желает смерти любого существа, которого убивает.

— С какой стати ты так решил! — запальчиво возразил Млый. — Даже теперь, когда проход в Явь совсем близок, Марена не желает отпускать меня.

— Не торопись с предположениями, — Сторожич усмехнулся, сел рядом. — Видишь бабочку?

— Бабочку? — встрепенулся Млый. — Где? В Нави нет бабочек!

— И я тебе говорю о том же. Но раз появились насекомые, то граница совсем близка. Бабочки не могут залетать далеко в Навь.

Млый прищурил глаза и наконец различил над самой травой летящую неуверенными рывками бабочку-подёнку. Почти прозрачное тело и слабенькие слюдяные крылья помогали ей оставаться незаметной. В Яви такие бабочки летали громадными стаями. Они появлялись в один прекрасный день, словно ниоткуда, чтобы заполнить мириадами тел, как падающим снегом, все небо. Для жизни им отпускались всего лишь сутки. К вечеру степь покрывалась сплошным вздрагивающим ковром, а в реках тяжело и сыто ворочалась перекормленная рыба. Почему-то Млый вспомнил, что у этих бабочек нет даже рта. Они появляются только для того, чтобы дать жизнь новому потомству и тут же умереть. Ему всегда было жаль этих летучих однодневок.

— Посмотри, — продолжил дасу, — бабочка летит над самой травой. Что она видит, что замечает? Догадывается ли она о нашем существовании? Попробуй, поговори с ней, если сможешь. Сумеешь ли ты ей сказать что-нибудь так, чтобы она поняла? Будешь ли ты уверен, что она поняла тебя до конца?

— Не знаю, — притих Млый. — А ты сможешь?

— Да! — Сторожич протянул руки и, дождавшись, когда подёнка окажется рядом, резко хлопнул. Потом на открытой ладони показал Млыю маленькое раздавленное тело. — Думаешь, она не поняла, что я ей сказал? А теперь представь, — продолжил Сторожич, — что существует Некто, знающий о нас то, что нам известно о бабочках. Некто, знающий, как, чем и почему ограничено пространство, называемое нами Вселенной и полагаемое бесконечным. Некто, кто не сможет сообщить нам о своем существовании иначе, чем убив нас. Некто, носящий в своей руке смерть, как язык, как средство общения с нами.

Уничтожая нас, Некто дает о себе знать. А мы, через свою смерть, которая, возможно, значит не больше, чем предостережение путнику, сидящему рядом с убийцей, можем в последний раз увидеть, словно через распахнувшуюся дверь, новые пространства и иные границы. Эта высшая степень страха перед смертью, — когда уже нет возможности что-либо запомнить, — является тем, что вовлекает в действие и связывает всех безымянных участников такой охоты. Череда смертей — это, на самом деле, единственное, что делает возможной систему контактов между различными уровнями реальности внутри больше ничем не ограниченного пространства, в котором смерти без конца повторяются, как повторяется эхо, отражающее само себя.

— Ты это знаешь наверняка? — спросил Млый. — Ты в этом уверен?

— Я догадываюсь, — скупо ответил дасу.

— Если то, что ты сказал, действительно так, то значит Марена ни при чем. За мной охотится не она.

— Верно. Марена лишь инструмент. Вечная жница жизней, приходящая туда, куда ей укажут. Пойдем!

Они обошли низину по большому кругу. В лицо Млыю дул несильный ветер, принося знакомые с детства запахи. Млый жадно шевелил ноздрями, боясь признаться самому себе, что так может пахнуть только Явь.

— Видишь? — вновь указал Сторожич на горизонт. — Опять они.

— Где? — уже не в силах сдерживать себя, закричал Млый. — Где?

Но он уже и сам видел кружащих далеко над степью птиц, словно боявшихся пересечь невидимую черту. А чуть позже показалась речушка с перекинутым через нее Калиновым мостом.

— И я могу теперь просто так уйти? — все еще не веря, спросил Млый. — Просто так?

— Ты уходишь из мира, куда теперь сможешь всегда вернуться, — дасу неожиданно остановился, пропуская Млыя вперед. — Всегда, когда захочешь. Но посмотри внимательно вперед — тебя встречают.