Незаметно наступило лето. Если в ясный день в лесу поднять голову, то можно было увидеть, как листья клена, камелии, белого дуба, имбиря и других деревьев, каждое со своей неповторимой формой листа, — все они, словно пойманные в один и тот же сон зеленого цвета, прозрачно отсвечивали на фоне голубого неба. Пока зрели слива и инжир, мое дыхание становилось длинным: за один вдох у меня получалось сосчитать до цифры двенадцать. Когда я концентрировался на дыхании, я мог наблюдать за мелькавшими в голове мыслями, словно за листьями, плывущими по реке.

Я думал, что все мои воспоминания, возможно, со временем поблекнут и сотрутся из памяти. И все-таки было одно лицо, которое не стиралось. Когда оно всплывало в сознании, мне становилось грустно. Тогда я поднимался на самую высокую гору в окрестностях и долго смотрел на дальние поля. Шагая по горной тропинке, вдоль которой расцвели розовые цветы дикого шиповника и белые цветы мелколепестника, я отчаянно старался вытащить на поверхность воспоминания об одном человеке — женщине, похожей на меня, с таким же большим носом и густыми бровями. Честно говоря, в реальности я не мог помнить то лицо, но, несмотря ни на что, тот образ сохранялся в глубине моей души.

Я слышал, что мать, что бы ни происходило, любила и поддерживала меня. Но я даже не мог представить, какой она была. Временами, думая о ней, я не мог уснуть даже глубокой ночью и долго бродил по дороге.

В конце той дороги находилась автобусная остановка, всегда ярко освещенная уличными фонарями. Когда я смотрел на них издалека, их желтый свет казался мне очень теплым… Странно, но, доходя до этого места под фонарем, я всегда вспоминал брата Кантхо, курящего сигарету. Поздней ночью я долго сидел на скамейке автобусной остановки, как человек, ожидающий членов семьи, еще не вернувшихся домой.

Была середина июня, суббота. Сдавшись распиравшему меня любопытству, связанному с матерью, я позвонил в дом полковника Квона. Набирая номер, я был уверен в себе. Если завяжется разговор, решил я, спрошу что-нибудь о матери, он, услышав мои слова, о чем-то подумает, и я смогу прочитать его мысли. По сравнению с тем, каким я был, когда убегал из Института по развитию талантов, я стал намного сильнее. Однако поднял трубку мальчик, как я сразу догадался, примерно моего возраста. Скорей всего, в комнате был включен телевизор, потому что с того конца провода доносился громкий звук транслируемой спортивной передачи. Я смутился.

— Полковник Квон дома? — спросил я.

«Вот черт, как не вовремя. Говори быстрее, быстрей!» — раздался его голос в моей голове, но вслух он сказал:

— Отца нет дома. Что передать ему, когда он вернется? Кто звонил?

На мгновенье я растерялся, не зная, как представиться. Я подумал, что, если скажу: «А, приятно познакомиться. Не бойся. Мы должны сочувствовать друг другу. Потому что я тоже сын полковника Квона», тот мальчик, настроившийся в спокойствии посмотреть спортивную передачу тихим субботним деньком, наверное, испытает страшный шок. Может быть, было бы лучше заявить: «Я человек, которому твой отец задолжал деньги. Сумму не назову, но деньги мне нужны, поэтому ты, пожалуйста, передай отцу, чтобы он послал мне дневники моего отца»? Что будет, если я признаюсь: «Мне действительно не хочется это говорить, но ведь неизвестно: возможно, одежда на тебе и еда на твоем столе хотя бы частично были куплены на деньги, причитавшиеся моему погибшему отцу»? Не зная, что ответить, мысленно ругаясь, я медленно дышал и считал про себя: один, два, три…

— Меня зовут Ким Чжонхун. Если назвать имя полковнику Квону… возможно, он вспомнит меня, — произнес я, но этот слабый голос совсем не походил на тот, что звучал в моем воображении.

— Хорошо. Когда отец придет, я скажу ему, — пообещал он и подумал: «Быстрей заканчивай, прошу тебя!»

Возможно, как раз в это самое время по телевизору показывали, как дзюдоист из Кореи, перебросив через себя соперника из Японии, готовился победить его уже в первой схватке. Я быстро добавил:

— Приятно было познакомиться.

— Что… — начал мальчик, в его мыслях мелькнуло: «Почему со мной?» — но вслух он ответил: — Да, мне тоже.

Так неловко я закончил свой телефонный разговор. Даже в самом страшном сне я не мог представить, что у такого человека, как полковник Квон, может быть сын. Положив трубку, я не вышел из телефонной будки, а остался там и некоторое время бился головой о стенку от злости на себя. Откуда вдруг взялись слова «Приятно было познакомиться»? Это невозможно было понять. Я решил, что больше не надо звонить полковнику Квону. Я не знал почему, но у меня возникло ясное ощущение, что, если я еще раз позвоню, его мирная семья разрушится. Я вообразил дом полковника Квона. Зал, стены которого обшиты деревом с сохранившейся текстурой, маленькая люстра, телевизор с большим экраном, старинный телефон и другие вещи, похожие на те, что я видел когда-то в одной телевизионной драме в гостиной богатого человека. Я представил, как, усевшись на мягкий диван в той гостиной, смотрю спортивную передачу. Обо всем этом я размышлял в течение пяти-шести секунд, пока стоял в телефонной будке.

Вдруг подул ветер, да с такой силой, будто хотел поднять меня в воздух, и тут в моей голове возникла картина абсолютного спокойствия. Вокруг стало тихо, не было слышно ни ветра, ни других звуков. Я словно своими глазами видел, как волна, огромная, будто цунами высотой с гору, готовится накрыть меня с головой. И я был беспомощен перед ее мощью. Я погрузился в воды, в которых без всякой на то причины скопилась одна печаль, и начал медленно тонуть.

Печаль, меланхолия поглощает тебя совсем иначе, нежели отчаяние. Если считать, что отчаяние подобно погружению в реку, когда, проплыв немного, можно снова нащупать почву, то меланхолия сравнима с падением в глубокое море, у которого трудно даже представить дно.