А не только дни, но и ночи стоят небывало жаркие.

Этот «нервозный озноб», иначе я его и назвать не могу, начался с того дня, когда я по своей глупости сводил ее в склеп.

Склеп, конечно, вычищен и проветрен.

Кстати, знаешь ли, я так и не нашел гробов ни отца, ни матери! Странно, и даже очень.

Рита с любопытством осматривала гробницы и читала надписи: одни прекрасны по своей наивности, другие дышат тщеславием и гордостью.

Уставши, она оперлась об огромную каменную гробницу, ту самую, в которой был поставлен гроб деда, привезенного из Америки.

— Как холодно, — с дрожью в голосе сказала Рита, отходя от гробницы.

На ней было легкое кружевное платье с открытой шеей и руками. Только при восклицании Риты: «Как холодно» я сообразил, какую глупость я наделал! В жаркий день, в одних кружевах, позволил ей спуститься в склеп, где холодно и сыро.

Осел я, дурак!

Вечер прошел как обычно. Рита играла на лютне и пела: «Guella fiamma shk…».

Она, видимо, забыла о неприятном ощущении. Когда все разошлись, я еще долго стоял в саду под открытым окном Риты, беседуя с ней.

Назавтра она встала бледная и утомленная, отказалась от работы и все грелась на солнышке.

На другой день то же самое.

Я хотел послать за доктором в деревню, но она запретила мне это делать.

Даже кормилица, советов которой она обыкновенно слушается, на этот раз не могла ее убедить.

— Вот синьорина отказывается от доктора, а сегодня ночью я сама слышала из соседней комнаты, как она жалобно стонала, — сказала старуха.

— Что тут особенного, — с неудовольствием ответила Рита, — я ночью уколола себя булавкой и от боли застонала.

И она показала мне небольшую ранку под подбородком, на шее.

Ранка была небольшая, но на меня подействовала как удар грома. В первые минуты я даже не мог понять, почему вид этого красного пятнышка так взволновал меня.

Позже я уже сообразил причину: такое пятнышко я видел на шее моей матери!

Умерла она не от него, конечно, но тем не менее вид его на белой шейке Риты пронзил мне сердце.

Я стал расспрашивать.

— Все очень просто, — ответила Рита, — заснула я с открытым окном и ночью почувствовала, как из него пахнуло холодом и сыростью.

— Рита, помилуй, ночь была жаркая и душная, — вскричала Лючия.

— А я тебе говорю — подуло холодом, могильным холодом, — упрямо ответила моя невеста.

— Я закуталась в теплый платок, — продолжала она. — И чтобы не разогнать сна, не открывая глаз, взяла с ночного столика булавку. На мое несчастье, попалась розовая, сердоликовая, та, которую ты мне подарил: я ее так люблю! А у нее, ты сам заметил, такая длинная и острая игла.

— Во всяком случае, это сущие пустяки, и завтра ничего не будет, — закончила Рита.

Сам отлично понимаю пустячность этой ранки, а все же мне не по себе: вспоминается умершая мать… и все…

Я почти забыл, что не досказал тебе своей истории; извини, и сегодня этого не сделаю. Нет времени. Решил тотчас же отправиться в город и завтра к утру привезти оттуда врача.

Рита наотрез отказалась от медицинской помощи, придется прибегнуть к хитрости.

Я знаю, что в городе живет старый домашний доктор моего отца и матери. Он очень стар, но не дряхл. Практику он совсем оставил, а живет на ренту, полученную от отца, и весь погрузился в науку.

Попрошу его приехать в замок не как доктора, а как старого друга.

Пока прощай; письмо в одну сторону, а я в другую.

Д.

— Но довольно на сегодня, — сказал Гарри, — я вижу, у Карла Ивановича такая толстая пачка, что хватит еще на целый вечер.

Гости не могли не согласиться с желанием хозяина и, прощаясь, один за другим стали выходить из столовой.

Скоро остались только Джемс и капитан Райт.

Райт молча курил: он точно тянул время пребывания в столовой.

Джемс, весь вечер за ним наблюдавший, был поражен его серым цветом лица.

— Райт, что с тобой? Ты болен? — спросил озабоченно Джемс.

Капитан вздрогнул и сердито взглянул на говорившего, но, увидев дружеское лицо Джемса, он тяжело вздохнул и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Джемми, ты кажется, прав: я болен, я схожу с ума.

— Райт, что за идея, что с тобой? — вскричал Джемс.

— Хорошо, Джемми, я скажу тебе, но ты никому ничего не должен говорить. Согласен?