Шрифт:
Не прошло и получаса, как Рахмиел-Мойше влетел в лавку и еле мог проговорить:
– Поздравляю!.. Из сената прибыло... Прибыло, что я - богополец... Могу, стало быть, жить в Богополе...
Рахмиел-Мойшиха всплеснула руками.
– Счастье твоей бабушке! Как вам нравится такое поздравление? Он уже имеет право жить в Богополе!
– Тьфу! Что я говорю - "Богополе"? В Голте, хочу я сказать!
– В Голте? Так и говори! Ну, Рахмиел-Мойше, что я тебе говорила?
– А что ты говорила?
– Не говорила я тебе, чтобы ты подавал в сенат?..
Рахмиел-Мойше был так доволен и счастлив, что побежал в город и растрезвонил из конца в конец - пришла из сената бумага, ему разрешено жить в Голте и он переезжает, даст бог, скоро в Голту. Рахмиел-Мойше в этот день не ел, не отдыхал. Он бегал от одного к другому, его чуть ли не по воздуху носило. Кого ни встречал, останавливал.
– Слыхали?
– Что? Насчет сената? Слыхал! Как же! Поздравляю!
– Спасибо!
– Когда думаете переезжать?
– После швуэс, даст бог!
– Дай бог в добрый час!
– Спасибо!
4
Радость, если бог поможет человеку, конечно, великое дело, но радость с отмщением вместе - это одно из величайших удовольствий, не поддающихся списанию. Видеть, как враг тебе завидует, как он лопается, дохнет, глядя на тебя, - это придает человеку столько бодрости, столько сил и самоуверенности, что на радостях он забывается и начинает делать глупости.
Наш Рахмиел-Мойше не переставал трещать относительно сената, так что всем это опротивело, надоело до тошноты. Просто с души воротило от его рассказов: сенат, и еще раз сенат, и опять-таки сенат!
Но если это было противно слышать всему городу, то как же это досаждало бедному Нахмен-Лейбу, когда он сам должен был поминутно выслушивать от Рахмиела-Мойше всю эту историю? Рахмиел-Мойше постоянно искал глазами Нахмен-Лейба и, где только ни замечал его, подходил и говорил:
– В сенате, видать, сидят настоящие люди!..
Нахмен-Лейб уходил и прятался, но Рахмиел-Мойше находил его и продолжал, обращаясь уже не к нему, но так, чтобы и ему слышно было:
– Я вчера нарочно остался в Голте ночевать. Хотел, чтобы пристав ко мне пришел, но он, как назло, не пришел.
Рахмиел-Мойше со своей супругой жили так согласно, что во всем, где только можно было, она делала ему наперекор. Но сейчас, когда Нахмен-Лейб потерпел поражение, она помогала мужу трезвонить по городу и докучать Нахмен-Лейбу и его жене так, что они уже молили бога, чтобы скорее миновал швуэс и Рахмиел-Мойше с Рахмиел-Мойшихой уехали ко всем чертям! "Головы поднять не дают!"
Но вот бог смилостивился, "швуэс" миновал, а Рахмиел-Мойше с супругой переезжать в Голту не торопятся. Некогда им, что ли? Опоздают они, если на неделю позже поедут? Лишь бы, слава боту, они уже имели на это правоНаконец настало двадцать пятое мая, и в газетах (кто это выдумал - газеты?) появилось сообщение о ста одном городе, в которых евреям разрешается жить, строить дома, покупать землю, разводить сады! Сто один город, а в том числе и Голта, - совершенно неслыханная вещь! Рахмиел-Мойше никому не верил.
– Не может быть! Это враки!
– кричал он.- Двадцать лет кряду нельзя было ночь переспать, и вдруг можно строить дома, покупать землю, сады садить? И как раз сто один город, и как раз Голта в том числе! Это выдумали враги! Это, наверное, идет от Нахмен-Лейба, его голова придумала, черт бы его побрал! Вот когда у меня на ладони волосы вырастут, тогда можно будет жить в Голте!
Так кричал Рахмиел-Мойше, а Рахмиел-Мойшиха, которая тоже слыхала на базаре какую-то новость насчет ста одного города и Голты в том числе, присаливала ему рану:
– Если это правда насчет твоего сената, то можешь зарыться в землю с ним заодно!
Так говорит она и пылает, как подгоревшая субботняя булка.
Вдруг отворяется дверь и входит служка из молельни проповедника с еврейской газетой в руках.
– Вот, реб Рахмиел-Мойше, вам послали газету, чтоб вы прочитали, что там написано. Какая-то новость, говорят, насчет Богополя и насчет Голты, сто один город... Там подчеркнуто - номер девяносто четыре.
Рахмиел-Мойше понял, кто это постарался. Он взял газету, надел очки, и бросился ему в глаза номер девяносто четыре и слово "Голта". Остального он читать не пожелал, понял, что все это правда, и пошел к Рахмиел-Мойшихе. Она догадалась, что это значит, и сказала с горьким смехом:
– Ну? Вот тебе твой сенат!
– Почему мой сенат?
– А чей же еще? Захотелось ему! Сената ему захотелось! Ах, чтоб вас всех огнем пожгло! Господи!..
5
Злополучный день настал для Рахмиела-Мойши и его жены. Тихо, без слов, накрывала она на стол, звякала тарелками и ложками, швырялась вилками.
– Иди уже мой руки!
– обратилась она к мужу.- Семнадцать раз его надо приглашать к столу!
– Семнадцать раз? Еще ни разу, кажется!
– ответил Рахмиел-Мойше, пошел мыться, поднял руки вверх, произнося молитву: "Возденьте длани свои!" и в то же время думал: "Сто один город... свободно... и Голта в том числе..." Потом он сел за стол, надломил с молитвой хлеб, что-то поискал глазами, но так как молитву нельзя прерывать, то он указал руками и произнес по-древнееврейски: