Не знаю, что там произошло, в подвале, но, видимо, действительно что-то серьёзное, возможно опасное. Может, он был каким-то особо большим и соединялся через тепловой коллектор с соседними - я читал, так иногда делали. Или кого-то из отважных покорителей подземелий укусила крыса. Или ещё чего нехорошего произошло - в темноте и взрослый человек рискует на ровном месте упасть и расшибиться. Собственно, это был мой последний день в этом детском саду: родители поспешно увезли меня на дачу, а там я наткнулся на зеркало-артефакт. И всеми силами попытался забыть жутчайший разнос, устроенный родительницей - тем более, новых впечатлений хватало. И даже забыл - в том возрасте новые впечатления легко застилают старые. Не забыл только очередное данное обещание: не решать за других.

Родители по возвращении в Москву определили меня в “подготовительную дневную группу” - что-то вроде частного детсада для пяти-шестилеток, где “готовили к школе”. Реально, кстати, готовили - научили читать и немного считать. Вот научить лепить, рисовать и привить чувство ритма не смогли. Потом первый класс - и жизнь пошла по накатанной. По крайней мере, так казалось со стороны.

У меня больше не было друзей. Я искренне считал это собственным решением и не пытался ни с кем сблизиться. Зачем? Поговорить мне всегда хватало Ми, которая меня всегда понимала. Одноклассников можно было назвать приятелями разве что с огромным скрипом, хотя они, наверное, считали по-другому. Если бы не рефлекторный шарм суккуб, который я столь же рефлекторно переизлучал, быть мне отверженным и забитым “ботаном”, а так ко мне все хорошо относились, и ученики, и учителя. За других я больше никогда не решал - только за себя и за Ми, которая тоже почти-я. Необходимость в каких-то неформальных социальных связях кроме подруги-демонессы я осознал только в университете, в начале второго семестра. Но, как выяснилось, от полученного в детстве внушения так и не избавился.

Я открыл глаза и с удивлением провёл рукой по лбу, слегка дрожащей рукой стирая крупные капли пота. Вот это экскурс в глубины памяти, мать его. Или, скорее, мать мою. Удружила, мама, ничего не скажешь. И ведь от чистого сердца хотела, как лучше, а у меня комплекс на всю жизнь… И некого винить. Некого…

Я вдруг кристально ясно представил, что произошло в деревне юки-онн, когда туда вернулась на каникулы Куроцуки. Вот она “в древних традициях предков” заявляется к старейшинам или к своему наставнику - уж не знаю, как там принято у них, у шиноби. Ну а кто ещё додумается строить деревню “на самой границе вечных льдов”? Да и остальные занятия клана как бы намекают…

В общем, встаёт она такая на одно колено, упирается кулаком в пол и просит дальнейших распоряжений. Самая маленькая, самая хрупкая, самая лучшая, умная и прилежная ученица поколения. Которую, судя по всему, и отправили в школу к Кабуки для того, чтобы вытащить из смертельной лотереи для пушечного мяса - не верю я, что те, кто принимали решения, не знали, что делают. Это только в манге и романах ниндзя неубиваемые неуловимые тени, метающие ножи на километр на зависть снайперам с безумно дорогой сверхточной винтовкой. А попробуй выжить, расстреляв свою цель из “УЗИ” почти в упор, к чему Нанао в том числе явно готовили. Какое по счёту задание оказалось бы фактическим самоубийством во имя клана?

И вот выясняется, что Куро-тян намёк не поняла, и всё ещё горит желанием лечь на алтарь своего долга - наверное, тоже в детстве пообещала, прям как я. И когда её практически прямым текстом уже посылают “иди и живи, дура”… М-да. И объяснить некому. И хороший поступок от того, кто посылал на смерть ради наживы и готовил убийц, потому рискует пропасть втуне. А ещё…

Я потянулся разумом к Ми, и, не размениваясь на попытки что-то предварительно объяснить, вывалил всю мешанину эмоций, все воспоминания и мысли разом. Она поймёт. Не надо пытаться видеть в других только то, что укладывается в понятие “нормально”, потому что иначе “придётся решать за них”. Потому что всё равно придётся решать - ну или запереть себя в добровольной изоляции ото всех. Мы не будем пытаться помочь Куроцуки. Мы поможем. Так или иначе. Потому что она - хороший человек. Для нас.

16.

– Хорошо размялась!
– громко сообщила Куроцуки подходящей к ней Мирен.
– Пойдём, умоемся? Не хочу до коттеджа терпеть.

И, не дожидаясь ответа, двинулась к виднеющимся за ровным рядом деревьев хозяйственным постройкам стадиона. Ми ничего не оставалось, как двинуться следом.

– Тебе не показалось?..
– суккуба даже обернулась посмотреть, не было ли рядом кого, кому ещё могли предназначаться произнесённые “ненароком” слова.

– Ещё как. Вместо едва заметного молчаливого кивка аж три предложения, - я проследил направление взгляда демонессы.
– Ага.

Нанао для произнесения своей речи выбрала место не абы как, а чётко под осветительной мачтой. Той самой, на которой была закреплена площадка-зарядная станция квадрокоптера-“летающей камеры”, и висела ещё парочка обычных, постоянно закреплённых видеокамер наружного наблюдения. А возможно ещё и микрофоны - не зря же юки-онна так старалась?

Не сказать, чтобы камеры висели в академии на каждом столбе, но в целом всю учебную территорию они более-менее полно охватывали. Впрочем, на них практически не обращали внимания - висят себе и висят. Опять же, у меня в ВУЗе затемнённые полусферы торчали в потолке каждого коридора, а в фойе главного входа и в больших аудиториях и вовсе по три-четыре штуки. Студенческо-общажный телеграф в лице Алёны как-то принёс очередные “ценные сведения”, что де систему мониторинга установили не столько в рамках борьбы с возможным терроризмом, а против отдельных идиотов, обожающих рисовать и оставлять глубокомысленные изречения на стенах коридоров. Последней каплей стало, когда задержавшийся под вечер ректор вышел из своего кабинета и узрел написанное большими буквами толстым чёрным маркером поперёк светло-серого искусственного мрамора “сообщение” следующего содержания: