Бутылку, на которой, скорее всего, остались отпечатки Мордана, я изо всех сил запустил в ночь. Где-то там позади, под прикладами автоматов, трещала казенная дверь. На козырьке, как и во всем городе, хозяйкой была осень — златовласая леди с мерзким характером. Меня окатило струей холодной воды, льющейся с крыши. И я побежал, оставляя на память преследователям, следы своего грязного прошлого. В тусклом электрическом свете, вспыхнувшем в окне за спиной, они казались уж очень черными. Длинный гостиничный козырек нависал над проезжею частью улицы. В эту собачью пору машин на ней уже не было. (Или еще не было?) Из зашторенных окон универсама «Волна» пробивался наружу мягкий «ночной» свет. Ниже меня, в каптерке, лежа на топчане, охранник смотрел телевизор. Я выпустил всю обойму, целясь в экран: — А ну, поднимайся, служивый! Это был настоящий «Калаш», калибра 7,62. Стреляя с одной руки, в цель я попал со второй пули. Все остальные ушли «в молоко». Стрелять по окнам гостиницы я не рискнул. Там в каждом окне виднелись расплющенные носы. Пустой автомат, за ненадобностью, отшвырнул в сторону. Прыгать пришлось в пузырящийся мутный поток, несущийся с краю дороги. Приземлился легко, как учили, но тяжеленная сумка, у которой некстати оборвалась одна ручка, отбросила меня в сторону. Я заскользил лицом по мокрому дорожному полотну. В ногах смачно захлюпало. Одежда — хоть выжимай. Холодная струйка скатилась по позвоночнику — брр!!! Мне повезло. Все получилось вовремя и очень даже красиво. Над моей головой зажужжали, замяукали пули, смачно зацокали по асфальту. И падали они в то самое место, куда я должен был падать. Синие искры под фонтанчиками воды — никогда не видел такого! — Эй, вы там, наверху, бросайте оружие! Это крикнул разбуженный мною и очень рассерженный мент — охранник универсама. В развернувшейся спецоперации, он был явно не при делах, но, как лицо пострадавшее, имел полное право на сатисфакцию. Скорее всего, он спросонья решил, что это вооруженный грабеж и действовал по науке: маскируясь за выемкой центрального входа, выпустил несколько пуль в сторону козырька. — Свои, твою мать! — заорали на него с верхотуры, но все-таки залегли. — Свои сейчас по домам спят. А кому и «голубые» свои! — весело изгалялся «дубак». — Лежите, суки, не шевелясь! Я ведь на пятерку стреляю! — и выпустил еще несколько пуль. Меня он, кажется, не заметил. Я уже прополз под железными перилами ограждения на сухой тротуар, скрытый под козырьком и побежал, насколько возможно, ускорив время. Но это уже у меня получалось довольно хреново. Устал я, выдохся. В конце квартала и вовсе присел на корточки.

Измотанный перегрузками организм, забастовал. Непослушное время ускользало из-под контроля, принимало свои, привычные очертания. Застывшие на дороге огни вдруг задвигались рваным пунктиром. Из глухого, протяжного ропота начинали рождаться полноценно различимые звуки.

— Где он? Куда побежал?! За спиной кто-то тряс за грудки умирающего охранника «Универсама». Не повезло мужику — не на ту лошадку поставил.Я тенью скользнул за угол молодежной кафешки. На другой стороне улицы, за высокой чугунной оградой, зарастал забвением и бурьяном стадион «Динамо». Через этот забор пару минут назад, я, кажется, хотел перепрыгнуть. Дорога навлево вела в небольшой тупичок, зато с другой стороны открывались очень широкие перспективы: перекресток за перекрестком. На ближайшем из них возвышался памятник Анатолию Бредову. Это герой Великой Отечественной, повторивший подвиг Матросова. Прикрывая левой ладонью матерящееся лицо, он занес для броска связку гранат. А целил морпех в шикарное здание Мурманского обкома КПСС. Наверное, из-за этого казуса местные зубоскалы нарекли эту картину архитектурным комплексом «Бредовая идея». Шатаясь, я встал на ноги. Где-то здесь, на автостоянке, нужно искать голубую «восьмерку» бородача. Таких машин было две и стояли они метрах в тридцати друг от друга. Зеркальные стекла хладнокровно отражали неоновый свет реклам. — Эй, ты! — из-за опустившегося стекла проклюнулась бородатая рожа и рука с тлеющей сигаретой. — Подойди-ка сюда! Акцент был грузинский, с нажимом на гласные буквы. Ну, что тебе надо, кацо? — жил бы себе и жил! Возможно, ему показалась знакомой синяя сумка, или просто решил послушать свежего человека, пришедшего с той стороны. Я сделал вид, что ничего не расслышал. — Ты что, не понял? — повторил тот же голос с явной угрозой. — Не заставляй меня выходить из машины! Сигарету в его руке сменило вороненое дуло ствола. Я отправился прямо к нему, волоча по земле тяжелую сумку. Удивительно, мой нечеловеческий вид не вызвал у него подозрений. Во всяком случае, с оружием этот кацо обошелся очень уж вольно. Он почесал мушкой левую бровь. В машине сидели еще четверо. — Закурить не найдется? — спросил я довольно нагло. — Дайте ему, — разрешил бородатый. — Не в курсе, что там за шум и стрельба? — спросили из глубины салона, предварительно предъявив початую пачку «Бонда». Я кивнул утвердительно: в курсе, мол. И еще раз спросил: — Можно две? — Можно, можно! — зачастили со всех сторон. Я прикурил сигарету от окурка бородача, сделал две полноценных затяжки. — Хасана убили, Ариф в засаду попал, — пояснил я, как можно спокойнее и спрятал в карман трофейную сигаретку. — Насреддин с джигитами прорывается с боем. — А ты кто такой? Предвосхищая этот вопрос, я с силой вырвал из набалдашника ключ и сунул тому, кто держал пистолет. — Хасан перед смертью просил передать: в этом номере то, что вы ищите. — Сэмсот дэвятнадцат, — вслух прочитал тот и передал «деревяшку» товарищам сзади. Потом перевел глаза на то место, где только что был я, — э-э-э, а где клуч?! Если б они даже и знали, что передают из рук в руки гранату, оставшихся секунд им бы все равно не хватило, чтобы выскочить из машины. Зато я несся, как молодой, опять оседлав и пришпорив своенравное время. Когда их «восьмерку» начало множить на ноль, я не только преодолел нужные метры, но и надежно укрылся за постаментом памятника.

Шандарахнуло так, что Анатолий Бредов чуть не завершил свой роковой бросок. Когда последние железяки упали на землю, я вернулся к машине Рустамова. Она была внешне цела. Ее всего лишь швырнуло на проезжую часть, развернуло поперек трассы и опрокинуло на бок.

Я поставил ее на колеса, вынул из сумки автомат Насреддина и бросил на сиденье рядом с собой. Надежный движок завелся с пол-оборота. Звезды со мной, а значит — вперед, в ночь. На пересечении с Кольским проспектом в меня еще раз стреляли. Несколько пуль повредили стекло, обе фары, и левое зеркало. Я даже не шевельнулся. Погоня почему-то запаздывала. Наверно, у Жорки, если он еще жив, уже не хватает сил на что-то масштабное. Да и облава перестает быть облавой, если волк уже шагнул за флажки. Ночь и скорость. Скорость и ночь. Вдруг, впереди меня, прямо на «встречке» ожила серая тень. Прямо в глаза, с разворота, хлестанули мощные галогенки. Я вывернул руль в сторону, до предела выжал педаль тормоза и несколько раз отработал рулем, стремясь удержаться на мокрой дороге — не расслабляйся! Но «восьмеркам» в эту ночь не везло. Срезав два молодых деревца, раненая машина вылетела с края обочины и, уже погасив инерцию, влипла боком в каменное крыльцо какого-то магазина. Я потянулся за автоматом, но встречный автомобиль и не думал некуда ехать. Он продолжал спокойно стоять, там же, где и возник и, время от времени, придавливал дальним светом пространство за моею спиной. Е-мое, да это же красный «Опель-рекорд»! За рулем спокойно курит Мордан, рядом хохочет пьяный Лепила: А девчонка — егоза Ухватила его за-а… Дать бы им по башке! — Ты что, не читал записку? — удивился Мордан, выходя из машины. — Ого, автомат? — мне такой надо! Ну, ты даешь! Тачку-то где урвал? — Тачку? — переспросил я, отнимая у него сигарету, — тачку я хотел тебе подарить. Извини — не довез. — А я еще в гостинице думаю: надо линять, такой шум… — Шум говоришь? — переспросил я бездумно, обжигая губы о плавящийся фильтр. — Мог бы и догадаться, что это я возвращаюсь. Из-за спины Мордана появился силуэт человека. Он приближался ко мне, раскачиваясь из стороны в сторону. Так прихрамывал только отец. Не веря глазам, я всматривался в знакомые очертания. — Антон, ты сегодня себя очень нехорошо вел. Как я тебя зову, если ты ведешь себя хорошо? — Антон, Антошка, сынок, — сказал я своей памяти и добавил с мольбой, — не исчезай! Я столько людей убил сегодня… из-за тебя. — А как я тебя зову, если ты ведешь себя плохо?! — заревела, вдруг, тень голосом артиста Высоцкого. — Если плохо, тогда на «вы», — прошептал я, в надежде на чудо. — Как «на вы»? — хрипло спросил отец, обнимая меня за плечи. Боже мой, как же он постарел! Неужели в этих глазах есть место для слез? — Выблядок, — прошептал я и тоже заплакал.

Я спал, как пожарник, около трех суток. Давил распроклятый диван со всей пролетарской ненавистью. Организм припухал в сладкой, расслабленной полудреме. Наверное, восстанавливал силы. Пахло осенью и свежими яблоками. И это единственное, чему я не переставал удивляться. Все остальное ушло сквозняком, оставив в сознании несколько легких зарубок. Приходили какие-то люди, топали сапожищами у порога. В комнате накрывались столы, звенели стаканы. Наверное, там что-то пили, чем-то закусывали.

От зари до зари монотонно бубнил телевизор. Крутили «Дни Турбиных» по Горькому, но как-то по-скотски: повторяли каждую серию, а также повтор предыдущей, по нескольку раз на дню.

— Вконец телевидение обнищало! — бубнил незнакомый голос. — Что на экране, что в жизни, сплошная серость!

Меня тоже приглашали к столу. Обливали водой, совали под нос ватку с нашатырем. В общем, будили. Мордана я сразу же посылал и лягал пяткой, а отцу говорил, что буду минут через десять.

Потом на меня махнули рукой. Что бес толку суетиться? Район очень даже спокойный, если судить с точки зрения безопасности. Здесь все на виду. Может, знаете? — между Колой и Мурманском есть небольшой деревянный поселок, ровесник стахановского движения. Там, чуть ниже дороги, и до Кольского пивзавода, сплошные террасы по склону. На них притулились крохотные домишки. Вросли в землю от старости. Из удобств — одно электричество.

Большей частью, жилье безнадежно пустует. Но не так, чтоб совсем без хозяйского глаза. Все как положено: заборчики, огородики, поленницы дров у сортиров и, даже, собачьи будки.

Жили люди и здесь. Трудились, старались на промысле, рожали детей и, наверное, были счастливы. Теперь же, разъехались кто куда, в поисках лучшей доли. Остались одни неудачники, да те, на кого навалилась нужда.

Впрочем, случались и новые собственники. Если, вдруг, повезет, и ты разыщешь владельца, жилье здесь можно приобрести за очень смешные деньги. Понятное дело, что оно аварийное, но под снос не идет. Во-первых, частная собственность, а во-вторых, на таком неудобном месте все равно ничего путного не построишь.

Дом, в котором я припухал, в складчину купили армяне. Подпол тут сухой и вместительный, и они там хранят яблоки. Ждут Нового года, и настоящую, хорошую цену. А поскольку Мордан крышует, вся ответственность за сохранность товара на нем. Яблоки! Про них я, как раз, и спросил, сразу же после того, как на меня опрокинули ведро холодной воды.

— Ты, я вижу, офонарел! — взвился Мордан и затряс меня за грудки, — какие могут быть яблоки?! Не слышишь, менты в калитку стучат?

— Вот падлы, поспать не дают, — сказал я, имея в виду личность Мордана.

— Они тебя щас убаюкают… дубиналом по кумполу! — не унимался Сашка. Он схватил меня «под микитки» и стал трелевать волоком. — Ныряй скорее в подвал, заройся, как мышь, и нишкни!

Впервые на моей памяти, Сашка был столь скорострелен в изложении своих мыслей. Всю эту тираду он выпалил в шесть секунд. Причем, столь убедительно, что я почти все осознал:

— Ты не видел моих ботинок?

Вполне уместная фраза. Но прозвучала она как-то не во время. Сашка подумал, что я до сих пор дуркую и сбросил меня в подвал.