— Ну!

— Ладно, потом как-нибудь. Слышь? пойдем-ка отсюда… эй, человек! — Будто о чем-то вспомнив, Амбал, вдруг, засуетился. Защелкал перстами, подзывая к столу халдея.

— Чего это ты? — удивился Мордан.

— Блядохода сегодня не будет, — озабоченно вымолвил Васька, — так что лучше… давай менять дислокацию.

— А что там у них, у блядей, за беда? Местком, или, может быть, медкомиссия? — как можно серьезней спросил Сашка.

Амбал шуток не понимал, и потому не замедлил с ответом:

— Да кто ж его знает, когда у них там медкомиссия? Не ходят они на концерты, мать иху так, для клиента слишком накладно.

— На какие концерты?

— Ты что, не читал афишу?

— А разве она была?

— Здрасьте! А справа от входа: «Выступает Сергей Захаров»?

— Он что, в ресторане петь будет? — изумился Мордан.

— За хорошие бабки? Не только споет — станцует. Рюмочку поднесешь — и выпьет с тобою на брудершафт. А почему бы не станцевать? — вход по билетам, триста рябчиков с рыла, не считая выпивки и закуски. Халдей говорил, что свободных мест уже нет: валом валит народ. Если, мол, захотите остаться, за билеты придется доплачивать. Тебе оно надо?

— Какие проблемы? — доплатим.

Сашка был равнодушен к эстраде, но уходить не хотелось. «Интурист держал свою марку. Здесь было прохладно и чисто, к столу подавали чешское пиво — самый натуральный «Праздрой». К тому же, Сергей Захаров...

Новый солист Ленинградского «Мюзик-холла» после первой же своей песни стал кумиром питерских баб. Все они, невзирая на возраст и сексуальные предпочтения, вместе и по отдельности, сразу сошли с ума. Даже одна из приверженец лесбийской любви (их было много в богемной среде, особенно на «Ленфильме»), во всеуслышание заявила: «Сережа — единственный в мире мужчина, которому я отдалась бы по первому требованию».

«Яблони в цвету» летели из всех транзисторов. Сестренка Наташка — и та туда же! Купила на школьные завтраки большую пластинку и крутила с утра до вечера. Под подушкой хранила фотографии и афиши. С боем рвалась на каждый вечерний концерт.

Векшин, как раз, собирался в командировку, и очень просил за сестрой присмотреть.

— Прямо не знаю, что делать, — жаловался он Сашке, — черт, а не ребенок, хоть наружку за ней выставляй! Успеваемость катится вниз. Ты представляешь, она пропускает уроки, и часами торчит у подъезда этого охламона!

Пришлось из общаги переезжать на Литейный. Брать это дело под личный контроль.

Сашка тогда подрабатывал «грушей». Был спарринг партнером у Валерки Попенченко и с ним поделился своей бедой.

Валерка тогда уже был именитым боксером, олимпийской надеждой сборной. Мордан по сравнению с ним — желторотый цыпленок, недоросль. А поди ж ты, не перебил! Выслушал очень серьезно, с минуту поразмышлял и выдал свое резюме:

— Сделаем, товарищ курсант.

Так он его почему-то и звал: Не Мордан, не Ведясов и, даже, не Сашка, а именно «товарищ курсант».

Что там и как Мордан не вникал. Но только однажды к школе, где училась Наташка, подъехала черная «Волга». За рулем был Сергей Захаров. В очевидность невероятного поначалу никто не поверил. Ну, мало ли кто на кого бывает похож? Да и не место большому артисту, почти небожителю, в сугубо мирских местах.

— Вы к кому? — не сдержал любопытства малолетний оболтус, по внешнему виду, разгильдяй и типичный прогульщик. — Закурить не найдется? Ух ты, тачка какая классная!

— Мне нужна Наталья Ведясова, она из восьмого «Б».

— Наташка? — ухмыльнулся оболтус и спрятал за ухо «Мальборо», — сейчас позову. А что ей сказать, кто спрашивает?

— Скажи, что Захаров.

— Захаров? Фамилия очень знакомая... это не вы в Ленинградском «Динамо» по центру защиты играете?

— Нет, не я. По центру играет Данилов.

— Точно Данилов! А вы у них, стало быть...

— Тренер.

— Ага, ну, ладно…

Оболтус сорвался с места и пулей взлетел по ступеням, но через пару минут, столь же стремительно, вынырнул на крыльцо. Уже не один: за ним поспевала худенькая девчушка с учебником в правой руке. Фолиант, с известным намерением, взлетал над ее головой, но в самый последний момент, мальчишка играючи уворачивался.

— Издеваешься, да? Издеваешься?

К окнам первого этажа тут же прильнули сплющенные носы.

Захаров повернулся спиной. Он изнывал от тоски: вот попал, так попал! Ну, что за охота взрослому человеку торчать неизвестно где и ради чего? — ради прихоти взбалмошной пигалицы! А что делать? Говорят, что просил сам Попенченко! Эх, скорей бы кончалась вся эта тягомотина!

— Это вы меня спрашивали?

Захаров обернулся на голос, снял очки с затемненными стеклами и столкнулся с лучистым взглядом широко распахнутых глаз. А в них небесная чистота и серые тучки мимолетной обиды.