Шадиман решил воспользоваться благоприятным моментом и, выступив из мозаичной ниши, вкрадчиво заговорил об удаче азнаура Саакадзе, получившего возможность благодаря подозрительной щедрости шаха не печалиться о набеге казахов.

Царь, при возвращении посольства с тайным удовольствием выслушавший Нугзара о возвышении Саакадзе в шахском дворе, сейчас мрачно согласился с Шадиманом о недопустимом поступке азнаура из царской свиты, раньше представления царю свернувшего с шахскими подарками в Носте.

Баака бесшумно приоткрыл дверь и осторожно осведомился, не пожелает ли царь принять прибывшего азнаура Саакадзе.

Царь вспылил: перед покрасневшими глазами мелькнула не победа у Триалетских вершин, а великолепный шахский конь, скачущий в Носте.

Херхеулидзе быстро прикрыл за собою дверь. «Дружина барсов», все время находившаяся при Баака и никуда им не отпускаемая из-за буйных нравов, сильно обеспокоилась опалой друга.

Через несколько ночей Баака, выждав удобный случай, напомнил царю о милости шаха к Саакадзе. Он осторожно заметил, что шах не терпит пренебрежения к воинам, удостоенным его внимания.

Царь хмуро приказал явиться Саакадзе на малый прием.

Скользнув взглядом по бирюзовому атласу и запястьям из двух серебряных львов с персидскими мечами и не скрывая презрения, царь сквозь зубы процедил:

— Чем заслужил ловкий азнаур чрезмерную благосклонность шаха?

Саакадзе блеснул холодным взглядом. Он напомнил о примере, поданном самим царем, возвысившим простого азнаура.

Шадиман откинулся в кресле и многозначительно рассмеялся. Царедворец упомянул о пристрастии шаха Аббаса к полезным для него пастухам и поинтересовался, не предложено ли азнауру в числе подарков златорунное стадо в Исфахане.

— Действительно, князь угадал: шах предложил стадо, но только не исфаханских баранов, а картлийских ослов.

И, не обращая внимания на обалдевших от такой дерзости князей, Саакадзе подробно изложил царю причину, заставившую его нарушить метехские правила.

— Я не знал, Георгий, о постигшем тебя несчастье. Говори, сколько нужно скота и монет для восстановления хозяйства. Да, да, нехорошее занятие — засаривать царские уши ложными сведениями.

Саакадзе подумал: не будь расположения к нему шаха, вряд ли царь говорил бы с ним так миролюбиво. Но он поспешил поблагодарить царя за доброту. Шахские подарки как раз пришлись вовремя, деньги и скот ему не нужны, он лишь просит разрешения отплатить разбойникам.

Царь удивился:

— Неужели азнаур думает о войне?

— Да, царь, о войне по-казахски… Со мною не дрались, думаю, ответное угощение не хуже будет… Прошу царь, отпусти сто тваладцев и «Дружину барсов».

Кругом засмеялись. Царь нетерпеливо поморщился: неужели азнаур рассчитывает получить разрешение на верную гибель? Разве до него цари не догадывались посылать войско в горы? Или ему не известна неприступность каменных гнезд хищников? Немало доблестных картлийцев погибло в извилистых лощинах, и он не допустит новых жертв. Лучше думать о мерах защиты долин, на крепости хищники не нападают… И давно пора научиться у Русии делать пищали на колесах, чугунные аркебузы держат врага вне предела царских глаз.

Но Саакадзе гордо вскинул голову. Он бесповоротно решил отомстить: в случае отказа царя помочь азнауру все разно пойдет и заставит хищников отказаться надолго от легкого обогащения.

Царь гордился своей дальновидностью и удачей; он выбрал плебея не только с целью подражать шаху, но также из желания иметь надежное оружие против князей.

И, несмотря на смех и протесты князей, неожиданно согласился на просьбу Саакадзе, обещав в случае победы тарханную грамоту.

К вечеру Саакадзе с «Дружиной барсов» покинул Тбилиси.

В замке долго высмеивали сумасшедшего азнаура, идущего войной с горстью дружинников на казахские эйлаги.

Но в Носте никто не смеялся и никто не спрашивал, зачем пришли тваладцы и спешно вооружается молодежь. Проснувшись однажды утром, также не удивились тайному исчезновению Саакадзе с дружиной. Только мать Эрасти посвятил Георгий в тайну и в случае несчастья распорядился отвезти Тэкле к Гогоришвили.

Ни знойные дни, ни душные ночи не останавливали буйных ностевцев. Обогнув выжженное предстепье, отряд придвинулся к подножию бурой горы.

Эйлаг спал, предоставив охрану звероподобным, всегда голодным псам. Элизбар, Гиви, Матарс и Эрасти, одетые в собачьи шкуры, с мешками, наполненными свежими кусками баранины, пропитанной персидским ядом, привезенным Саакадзе, растаяли в сгущенной тьме.

Отдаленный отрывистый лай — и снова тишина. Легкий свист Георгия — и бесшумные тени ринулись на эйлаг.

Предотвращая тревогу, первые шатры окружали большими группами. Срывая пестрые полотнища шатров, картлийцы набрасывались на спящих. Сонные глаза в ужасе метались от острой стали, судорожные пальцы цеплялись за оружие, хрипло выплевывалась брань. Короткий удар сабель — и брызгала липкая кровь. Связанные казашки с замкнутыми ртами барахтались на паласах.