– Ну, чего тебе? Шляются тут всякие! – приветствовала матроса новая хозяйка постоялого двора.

Мужчина не обиделся. Его круглое добродушное лицо просияло, он заискивающе поклонился:

– А скажи, красавица, не проживает ли тут знатная барышня Нитха?

Лицо Юншайлы скривилось. Она потратила несколько мгновений, чтобы проглотить свое рвущееся наружу мнение о знатной барышне Нитхе. А затем бросила сурово и отрывисто:

– Нету ее!

– Нету, ага, нету, – закивал матрос. – Оно и хорошо, что нету. Я так и хотел заглянуть, чтоб ей на глаза не попадаться.

Юншайла уже отвернулась, чтобы уйти, но последние слова заинтриговали ее, заставили задержаться. А матрос продолжил просяще:

– Ты, раскрасавица, вышла бы за калитку, а? Посплетничать надо малость, но не хочу торчать у всех на виду, как смертник на эшафоте.

Девушка сама не заметила, как очутилась за оградой.

– Тут совет нужен, – проникновенно сказал матрос. – Умный. Женский. Наш-то брат привык сплеча рубить, а баба завсегда любое кружево расплетет и ниточки не порвет. Потому как вам ловкость от богов дадена.

Юншайла польщенно улыбнулась. Ее злость почти улеглась.

– Брат у меня есть, – душевно объяснил незнакомец. – Меньшой. Я ему за покойного родителя. Присматриваю, стало быть. Даже к себе на корабль пристроил, чтоб на глазах был паренек. Потому как беда мне с ним. Так-то он добрый, работящий. Да вот какая закавыка: красивый больно. Такой уродился, что как его баба или девка увидит, так и разум теряет!

Девушка заинтересованно подняла бровь.

– С пятнадцати годочков с ним маюсь – с его пятнадцати, не со своих. Два раза его ревнивые мужья насмерть уходить пробовали, пришлось выручать дурня – как же, брат ведь, родная кровь! В Аршмире его чуть силком не окрутили с вдовушкой, а у той шестеро сопляков. Нет, ты скажи, на кой ему чужие шестеро? У него свои в каждом порту! Да ты не хихикай, красавица, лучше пожалей его, дуралея, и меня заодно. Потому как здесь он похуже штуку учудил. Со знатной барышней любовь закрутил, с Нитхой этой самой.

– Иди ты! – охнула Юншайла.

– Не пойду! – торжественно ответил моряк. – Как оно есть, так и говорю, чистую правду! Сам слыхал, как они промеж себя щебетали. Уговаривались встретиться вот этой ночкою! А как дознаются люди, что мой брат барышню испортил... что ему тогда будет, а?

– Испортил? – фыркнула Юншайла. – Там до твоего брата такие дела творились! Вот я такого про нее порассказать могу!

– А нам с того не легче, – не дал матрос увести беседу в сторону. – Мало ли чего прежде было, а свалят все на моего братца!

– Не переживай. Наррабан за морем. Кто там дознается, с кем эта самая Нитха кувыркается на Эрниди? Тут и познатнее приезжие дамы такие штуки откалывали – умора! Хочешь, расскажу...

Но моряк и тут не дал разговору ускользнуть из нужного русла:

– Наррабан далеко, а ее учитель рядом! Видела, какая лапища не людская? Аж страх берет! Он такими когтищами братцу моему и красоту попортит, и это самое... всю мужскую гордость с корнем выдерет!

– Ладно, а от меня-то чего хочешь?

– Поговори с ним, а? С учителем, стало быть. Учтиво, ласково... Меня-то он пришибет на месте, а тебя не тронет. Пускай на месте свою девчонку ловит. Только чтоб брата моего не пришиб. То есть я-то постараюсь брата в ту солеварню не пускать, да разве его удержишь, хитрюгу такого!

– В солеварню?

– Ну да, в заброшенную. Это дальше по берегу, на север.

– Ты мне еще будешь рассказывать, где у нас на Эрниди солеварня? А твой брат – дурак! Что он в ней нашел, в головешке горелой? Шкура смуглая, фигура мелкая!

– Ох, госпожа, правду говоришь! С тобой, скажем, ее бы и слепой равнять не стал! Так я пойду, а? Ты уж не подведи, скажи все Охотнику! Тихонько, один на один. И... – тут он запнулся, – и осторожненько.

Моряк не знал слова «деликатно».

Моряк не знал слова «деликатно», а Юншайла не имела понятия о самой деликатности.

Какое там «один на один», какое там «осторожненько», когда есть возможность поквитаться с ненавистной наррабанкой! Была бы трапезная полна гостей – девица прямо при них выложила бы все, что узнала от моряка. Но пришлось ограничиться двумя потрясенными слушателями – Ралиджем и Шенги.

– Ты думай, что говоришь! – страшно выдохнул Охотник. – Была б мужчиной...

Привыкшая к безнаказанности девица не испугалась.

– Была б я мужчиной, – вздернула она свой хорошенький носик, – я б с ней в солеварню не пошла. Было б ради чего ноги бить в такую даль! Тоже мне цветочек! У нас приличное заведение, а она тут драки из-за парней устраивает! Я...

Тут она бросила взгляд на стол и увидела то, что повергло ее в ужас.

Тяжелый оловянный кубок, еще недавно мирно устроившийся в черной лапе Шенги, был исковеркан, смят в ком, словно пригоршня глины. Страшные когти пробили его насквозь, темная настойка лужицей растеклась по столешнице.